— Да, мы не те, совсем не те, — задумчиво проговорил Нуха. — Но некоторым писателям кажется, что мы все еще те…
— Философ! — иронически воскликнул Ильяс. — Мы пришли сюда, чтобы взглянуть на картины художницы, а не для того, чтобы слушать твои лекции!
— Ах ты, шут! — улыбнулся Нуха. — Ну, покажи, покажи им, Элиса, что ты сделала, пока меня не было и тебе никто не мешал.
Элиса сняла с подрамника лист плотной оберточной бумаги, и Мовсар ахнул.
На полотне был изображен Изновр. В полный рост.
— Ммм… — промычал Ильяс.
— Что? — не понял Нуха.
— Нет, нет, ничего, — скороговоркой проговорил Ильяс, бросая взгляд на Мовсара.
— Глаза, глаза-то какие! — Нуха был явно доволен работой сестры. — Глаза, как живые…
— Эти глаза только шпионят за всеми! — со злостью, сразу нарушившей настроение, с которым ребята вели разговор, буркнул Мовсар.
Наступило тягостное молчание.
— Рафаэль, — нарушил молчание Нуха, сделав вид, что ничего не произошло. — Рафаэль, я где-то читал, двадцать лет или, кажется, даже немного больше искал натуру, чтобы написать глаза одной из своих мадонн…
— Изновр — мадонна! — снова бросил Мовсар.
Понимая недоброе чувство Мовсара к Изновру, ни Нуха, ни Ильяс и на этот раз не стали его укорять, снова как бы не обратив внимания на его бестактность. Элиса покраснела, но тоже промолчала.
— Вот это хорошо! — сказал Ильяс, увидев прислоненный к стене пейзаж, написанный Элисой. — Я бы на твоем месте, Элиса, сделал бы на основе этого декорацию для нашего спектакля. Как вьется эта тропинка, уходящая в горы! А река? Она пенится, как настоящая. Нет, вы посмотрите, посмотрите! У меня такое ощущение, словно я попал в это место и стою среди этих каменных скал.
Нуха бросил взгляд на Мовсара. Тот уже успокоился и, как ни в чем не бывало, вместе со всеми рассматривал работу Элисы. «Вспыльчив, но быстро отходит», — подумал Нуха.
— Я знаю эти места, — сказал он. — Пусть Элиса подтвердит, верно я угадал или нет. Вы помните дорогу из Грозного в Шатой? Там, за первым поворотом на юг, сливаются Аргун и Чанты-Аргун. Так? Справа, вот она, поднимается гора Варандой, слева — Хаккой. А это, ну, вроде окна в горе, — это пещера, она так же, как гора, называется Хаккой. Видите? Об этой пещере есть легенда, старая сказка, которую я могу вам рассказать, если вы очень попросите.
— Расскажи, — сказал Ильяс.
— Ну, вот. Жил да был горец Солта. Был у него конь, самый лучший во всей Чечне, летал по горам, как ветер, прыгал, как джейран. Было это, когда горы наши знали одни только звериные тропы. Скачет однажды Солта на своем коне и видит: сверкает что-то в траве. Остановился, наклонился. Башмачок девичий. Стал Солта девушку искать, которая башмачок потеряла. Вверх и вниз по Чанты-Аргуну скачет, всем, кого встретит, о своей находке говорит. Да никто ничего не знает. Потом и еще много раз ездил Солта девушку искать. Все напрасно. Но вот как-то поехал он рано утром на охоту. Меткий был стрелок, скачет на своем коне, дичь из лука стреляет. И вдруг слышит девичьи голоса. Прислушался. Одна девушка говорит заклинание, которое применяют, когда надо пропажу найти: «Черт, черт, черт, свое хорошее возьми, мое плохое отдай!» «Эй, девушки, что ищете?» — крикнул Солта. Но никто ему не ответил. Пришпорил Солта коня, помчался конь, а перед самой горою споткнулся, с разбегу копытом ударил в гранит. От копыта его и остался след, но не простой, а огромный. Вот это и есть окно, которое Элиса нарисовала.
— Не понимаю я ваших сказок, — сказал Мовсар.
— Вот ведь даже и в горе окно пробить можно… — задумчиво произнесла Элиса.
Мовсар лишь плечами пожал.
— Да, хорошо Элиса горы нарисовала, а? — заговорил Нуха, словно не обращая внимания на разговор друзей, и в голосе его прозвучало восхищение искусством Элисы.
— Наш класс ходил в поход по этим местам до самого Шатоя, — сказала Элиса, которая была очень довольна, что ее работа так растрогала друзей. — И ты знаешь, Нуха, точность изображения в моей работе объясняется не тем, что я такая хорошая художница. Я сфотографировала эти горы, чтобы не ошибиться.
— Скромность — украшение женщины! — ухмыльнулся Ильяс.
— Болтливость не украшает мужчину, — в тон ему сказал Нуха.
— Если серьезно говорить, то тебе учиться бы надо, — сказал Элисе Ильяс — И не где-нибудь, а в Академии художеств!
— Опять хватил через край, — заметил Нуха.
— Я знаю, что говорю.
— Нет, ребята, — сказала Элиса. — Сначала уж пединститут. А потом посмотрим.