— Ты что, Мовсар? Тебе не стыдно испытывать мой стыд и терпение? Заладил одно и то же… Забыл, наверно, что тебе, другу Нухи, не пристало так говорить со мной!
— Как это «так»?
— Сам знаешь. Ты не должен говорить со мной о моей любви. Ты ведь чеченец, а у нас, у чеченцев, это не принято. Извини, но приходится тебе об этом напоминать. Я все жду, когда ты перестанешь…
— Ишь ты! Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На волка, который зарыл овцу в землю и ждет не дождется ночи, чтобы сожрать ее. Твоя овца — перед тобой!
— Что? Что это значит? Может быть, ты хочешь сказать, что ходишь к нам не потому, что дружишь с Нухой, а потому, что любишь меня?
— А ты сама догадайся, на то ты и женщина. Но если это так, то ты поторопилась, назначив день свадьбы с Изновром.
— Нет, Мовсар! Если это так, то знай: я не из тех девушек, которые влюбляются в друзей своего брата! Ты ошибся!..
Он умолк, но на лице его появилось теперь выражение откровенно жестокое.
— Что с тобой? — спросила она в тревоге. — И глаза, как у пьяного… Не заболел ли ты, Мовсар?
Мовсар ответил не сразу. Его молчание показалось Элисе зловещим. Она видела по его лицу, что он хочет сказать ей что-то неприятное, но словно не решается.
— Элиса! — произнес он наконец, словно заставляя себя говорить. — Ты помнишь, Элиса, ты хорошо это помнишь… Я тебе говорил, говорил… Говорил, чтобы ты бросила свои шашни с Изновром. Говорил или не говорил?
Каждое слово забивал он, как гвоздь, в сердце Элисы. Ненависть звучала в каждом слове. Говорил, брызжа слюной. Тяжело дыша. А выговорившись, вскочил со своего места, дернул головой.
— Мовсар! Что с тобой сегодня? Что ты говоришь? Ты, которого я ставлю всегда рядом с братом! Что это значит? Что за исповедь? Что за допрос?
— Перестань болтать! — почти прорычал он. — Отвечай, говорил я тебе или нет!
— Ну, говорил…
— Ага, говорил, значит! Так почему же ты продолжаешь встречаться с этим… И еще лжешь, что ставишь меня рядом с братом!
— Я не лгу. Одно другому не противоречит. Ни ты, ни даже сам брат мой не имеет права вмешиваться в мои отношения с Изновром. Понятно? А если не понятно, то знай: я люблю его, люблю, вот и все! И тебе нет до этого никакого дела!
— Есть дело! — сказал Мовсар и, сжав кулаки, шагнул к Элисе и навис над нею, как туча.
Она отстранилась от него.
— Не смей!
— Молчать! — заскрежетал зубами Мовсар. — А то…
— Что-о?! — возмутилась Элиса, забыв о страхе. — Да если уж ты так заговорил, то и я тебе скажу: убирайся из моего дома, ты… безродный… бродяга!.. Еще братом моим смеет называться! Не хочу такого брата, не хочу!.. Вон отсюда, убирайся, убирайся, уходи!..
Это было похоже на истерику.
Но Мовсар не только не отступил, а выкрики Элисы еще больше возбудили и озлобили его.
— А-а-а! — завыл он, как раненый зверь. — Так бы и сказала! Значит, и ты не считаешь меня человеком! Ну, ладно! Тогда я сделаю так, что ты меня весь век помнить будешь!
Она попыталась вскочить с тахты, но в одно мгновенье он оказался рядом с нею, и ей пришлось податься от него назад, к стене.
— Мовсар!.. — она задрожала, в горле у нее пересохло. — Мовсар, умоляю тебя…
Теперь она как будто бы поняла его намерения, и голос ее стал от страха еле слышен.
Между тем Мовсар, косясь на окно, все ближе и ближе надвигался на нее. Схватил за платье. Отпустил, видимо, испугавшись, что порвет. Снова схватил.
Она вырвалась, вскочила, забежала за стол. Он — за ней, она — от него… Так обежали стол несколько раз. Видя, что догнать ее не удастся, он протянул к ней руки через стол, она отбежала от стола, и тогда он загнал ее во внутреннюю комнату.
Отсюда хорошо видны были ворота, и она, машинально взглянув в окно, увидела, что ворота заперты на засов.
«Это он, он запер…» — теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, зачем он пришел.
— Я закричу! — задыхаясь, проговорила она.
— Закричишь последний раз в жизни! — выдохнул он.
Словно лань, в горло которой мертвой хваткой вцепился волк, билась она в его руках.
Но разве могла она, хрупкая и слабая, справиться с озверевшим от ненависти человеком… Силы покинули ее. Во рту пересохло, язык словно прирос к нёбу.
«Мовсар, Мовсар, умоляю!..» — еле слышно шептали побелевшие губы, всю ее охватила дрожь, зуб на зуб не попадал, — как на морозе.
— Ничего, для Изновра ты и такою годна! — в руке его сверкнул кинжал.
От этого леденящего душу блеска стало ей душно, все поплыло перед глазами. Уже теряя сознание, слабеющими руками попыталась она отодвинуть от себя красное от натуги лицо, налитые кровью глаза, затем, видимо почувствовав, что это невозможно, ладонями прикрыла свои глаза, и в следующее мгновенье перестала владеть собой.