— Э-э-э! — пренебрежительно протянул Мовсар, выдохнув целое облако дыма.
Элису больно ранило не только то, что говорил Мовсар, и то, как он говорил, но даже и само присутствие его. Тем более что Изновр все слышал. Но она была бессильна что-либо сделать. Мовсар же хорошо чувствовал это и потому все больше наглел.
Глядя в лицо Ильяса, Элиса скорее ощутила, чем поняла, что он все-таки ничего еще не знает.
— Я не мастер, — сказала Элиса. — Но знаешь, Ильяс, я скоро нарисую одну вещь специально для него, — и она кивнула в сторону Мовсара. — В его вкусе будет.
— Ты уже один раз нарисовала меня! — усмехнулся Мовсар.
— Комсомольский бог! — закричал Ильяс, увидев входящего в калитку Нуху.
— Я пошел, — сказал Мовсар.
— Ты ведь к Нухе, — горько усмехнулась Элиса.
— Не умничай, — бросил Мовсар, и Элиса съежилась. — Я ухожу, потому что мы с мамой должны пойти по делу к одним знакомым. Принеси воды.
Элиса молча ушла в кухню.
— Какую картину привез? — спросил Ильяс Нуху.
— «Воскресенье».
— Это о чем? — снисходительно поинтересовался Мовсар.
— Хо-хо! — засмеялся Ильяс. — Ты слышишь, товарищ библиотекарь, — обернулся он к Элисе, которая шла к ним с кружкой воды в руке. Мовсар «Воскресенье» не читал.
Рука Элисы, державшая кружку, задрожала, и вода выплеснулась в траву.
— Не читал? — проговорила Элиса, взяв себя в руки.
— Нет, — мотнул головою Мовсар.
— Ну вот, значит, фильм специально для тебя, — сказал Нуха, которому хотелось замять неловкость. — Посмотришь, а потом и сам захочешь прочесть Толстого. Впрочем, и я этой книги не читал… — соврал он, вспомнив о больном самолюбии Мовсара.
Элиса немного оправилась от страха, и, пока Нуха вел с Ильясом и Мовсаром какой-то разговор, доходивший до нее смутно, как во сне, она думала о своем. Думала о том, что ей тяжело видеть Мовсара, а между тем именно с ним приходится ей теперь связывать надежду на спасение от позора. Человеку часто кажется то, что ему хочется. И показалось Элисе, что наглая развязность Мовсара — это лишь маска и что в душе относится он к ней совсем иначе.
Когда он попросил, нет, не попросил, а потребовал воды, словно он хозяин в этом доме, она готова была убить его. Мелькнула мысль: «Яду бы ему!» Но тут же смирилось ее угнетенное сердце. Стыд и страх вперемежку с ненавистью и все это скованное и укрытое от людских глаз тайной, известной только ей и Мовсару, — все это порождало новое чувство, непонятное и неизъяснимое, но обладающее магической и магнетической силою.
Неужели любовь? Элиса боялась об этом даже и думать. А что если все-таки любовь?.. Ее ведь не зароешь в землю: все равно прорастет она где-нибудь в другом месте. Нет, это не любовь…
Как бы то ни было, но отношения между нею и Мовсаром теперь вовсе не те, какие должны быть между сестрой Нухи и его другом.
— Ты что, Элиса? — Ильяс взял ее за руку. — Творческие мысли? Мы с тобой прощаемся, а ты не слышишь.
Она вздрогнула, встрепенулась, словно пробудившись от сна.
— До свиданья! — сказала она и увидела, что Мовсар, словно боясь остаться с нею наедине, первым пошел к калитке.
«Вот как!..» — подумала она, сама не зная, что это значит.
— Эй, Мовсар, ты почему забегаешь вперед? — поднял руку Ильяс. — Забыл свой номер, да? Ты ведь мушкетер номер три!
Нуха ушел вместе с друзьями, и, когда в саду снова стало тихо, Элиса вспомнила об Изновре. Но за забором его уже не было.
С каждым днем становился Мовсар нелюдимее и мрачнее. Тем, кто пытался его расспрашивать о причинах отчужденности, отвечал грубо и даже вызывающе. Люди покладистые относились к этому довольно спокойно и просто-напросто переставали с ним общаться. Иные обижались и осуждали его. Но ему было решительно все равно, что о нем думают. Все это, как говорят чеченцы, не достигало не то что его головы, но даже и колен.
Свершив свою страшную месть, он почувствовал себя в душе человеком конченым, и это ожесточило его.
Доброта и ласка Зелихи по-прежнему согревали его. Но этого было уже недостаточно. Мурдалу, благодаря наветам Сардала, он больше не верил, или почти не верил.
На одном из собраний Мовсар, придравшись к некоторым недостаткам работы ОТК, свалил всю вину на Изновра и, в свою очередь, обрушился на него.
Вряд ли кто-нибудь воспринял его выступление всерьез. Для него же критика на собрании была равносильна кинжальной ране. Он думал, что нанес Изновру второй ответный удар, и испытывал удовлетворение. Присутствие Элисы в ауле причиняло ему почти физическую боль.