В комнате, склонив головы, стояли соседи и родственники.
Когда вошел Сардал, все они, едва взглянув в его лицо, отвернулись. Их неприятно поразило плохо скрываемое торжество Сардала.
Есть старая чеченская притча о женщине, которая никак не могла себя заставить плакать на похоронах, и однажды, обмакнув пальцы в ведро, провела ими по лицу, чтобы изобразить слезы. Да вот беда, не вода была в ведре, а кислое молоко.
Сардал напоминал эту женщину.
И, хотя умел он скрывать свои мысли, на этот раз кислым молоком по его плоскому землистому лицу было написано, что он думает и на что надеется.
— Держись, Мурдал… Не падай духом… — заговорил он, но и в голосе его тоже прозвучала фальшь.
— Нет, нет… Сардал, Мовсар… Мовсар… — еле слышно прошептали губы больного.
Соседи с жалостью и болью посмотрели на Зелиху, по морщинистым щекам которой катились слезы.
— Где Мовсар? — глотая слезы, спросила она Сардала.
— Не знаю… Он только что был тут, во дворе… — растерянно забормотал Сардал, нагнувшись к уху Зелихи и понизив голос. — Ему, — он указал на Мурдала, — нельзя об этом говорить… Когда ты выбегала за ним, он куда-то побежал и… не знаю куда…
Подойдя вплотную к постели умирающего, он, сделав вид, что поправляет подушку Мурдала, пошарил под нею рукой, надеясь выкрасть оттуда завещание. Но не нашел там ни завещания, ни талисмана.
Посмотрел на Зелиху. Но ей не было никакого дела ни до его мыслей, ни до него самого.
Тяжелое дыхание умирающего смешалось в тишине с хриплым дыханием Сардала. Неожиданно у постели Мурдала почувствовал Сардал, что его затея с завещанием как будто бы терпит крах, и это его обескуражило. Он ведь столько времени и сил убил на то, чтобы перехватить у бродяги Мовсара, как называл он его в мыслях, завещание в пользу своих детей.
«Выхватить, пока не поздно! — вертелось в голове, и голова кружилась от этих мыслей, и единственный глаз налился кровью. — Иначе все мои старания к черту полетят… Или Зелиха, или Мовсар — кто-то из них украл завещание! Поймать бродягу, поймать, пока не ушел далеко… А то ведь я его так напугал, что и на край света сбежать может… А может, лучше, если сбежит?..»
Казалось Сардалу, что сам он может запутаться в кознях и силках, расставленных им самим.
— А может быть, он плачет где-нибудь, бедняга, — шепнул Сардал стоявший у окна свояченице, и, подойдя к двери, хотел было уже выйти, но в последний момент остановился, все еще не решив, стоит ли искать Мовсара.
— Может быть, может быть, — сказала Зелиха, дрожащими руками поправляя одеяло Мурдала, — он такой… где-нибудь спрятался и сидит…
Зелиха хотела этим сказать, что просит Сардала пойти за Мовсаром. Но он, словно не понимая ее, все еще стоял у двери.
Ильяс и Элиса привели врача.
— Мы видели Мовсара минут десять назад, — сказала Элиса, — он говорил, что бежит в аптеку.
— А ты не догадалась его поторопить, — заметил Ильяс.
— Зачем же его торопить, он и сам знает, что лекарство нужно срочно.
— Торопи его, не торопи, он торопиться не станет, — вставил Сардал. — Что ему наше горе! — И, махнув рукою, ушел.
Врач сделал Мурдалу укол, и Мурдал пришел в сознание. Он открыл глаза, обвел слабым взглядом комнату, потом всех, кто был в ней, затем принялся разглядывать каждого. Дойдя до Зелихи, остановился на ней вопросительным взглядом.
— Мовсар сейчас придет, — тихо сказала она.
Тогда Мурдал так же безмолвно, взглядом подозвал к себе Ильяса и прошептал:
— Пусть все, кроме тебя, уйдут…
Произнес он эти слова невнятно, и Ильяс еле понял его.
Ильяс поблагодарил врача и сказал, что теперь повезет Мурдала в больницу.
— Я пришлю «скорую» сам, — сказал врач.
— Большое спасибо.
Ильяс, проводив врача, сделал знак всем, чтоб ушли.
Он остался у постели Мурдала, удержав около себя Зелиху.
— Садитесь, — сказал Мурдал и попытался улыбнуться, но улыбка обернулась жалкой и горькой гримасой. Он взглянул на Ильяса, и чувствовалось, что ему приятно видеть слезы племянника. — Не знаю. Ильяс… веришь ли… Но Зелиха не даст соврать… Ты для меня роднее, чем другие… родные… Хотя и видел я твои промахи… Ничего, молодой… Потом пройдет, если только сам захочешь…
— Спасибо, дядя… — зарыдал Ильяс. — Вы столько старались, чтобы я учился…