— Забудь это, — перебил его Мурдал, взяв за руку. — Я хочу… сказать… отец твой, брат мой… не думал, что делает… Хотел вас от моего дома отвадить… и от меня… Головы всем морочил… Убил он меня… Только и думал об имуществе моем… — Говоря об имуществе, Мурдал хотел обвести рукой комнату, но не смог сделать этого, и рука его бессильно упала на грудь. — Нехорошо… Остерегайся его, Ильяс… Виноват я — не боролся за сына…
Зелиха знаками показывала Мурдалу, чтобы не говорил он плохо об отце Ильяса: зачем же обижать парня, но Мурдал продолжал говорить все о том же.
— Жизнь моя кончилась, Ильяс, — сказал Мурдал, — но я дожил до сегодняшнего дня, ни разу не услышав от земляков плохого слова о себе. Я хочу, чтобы и вы, молодые, так же прожили свои жизни… Ну, ладно, кажется, кто-то идет.
На веранде послышались чьи-то шаги, затем дверь открылась, и на пороге появился Сардал.
Он с недоумением уставился на Ильяса, видимо, решив, что его обошли и неспроста ведут разговор без него. Впрочем, присутствие Ильяса немного его успокоило, и он спросил таким тоном, словно у Мурдала был грипп:
— Как чувствуешь себя, брат?
Мурдал закрыл глаза и не ответил.
— Дядю Мурдала в больницу повезем, — негромко проговорил Ильяс.
— В больницу? — загремел Сардал. — Ни за что! Я не дам своего брата на растерзание этим… Искромсают живого человека, как дыню. Оглянуться не успеешь. Нет и нет! — и Сардал бросил на сына сердитый взгляд.
Ильяс посмотрел на отца широко открытыми глазами. Он не мог поверить своим ушам: в памяти его в одно мгновенье всплыло все, что делал отец, чтобы обвести вокруг пальца этого самого брата, что и как о нем говорил. Ему стало стыдно за отца.
Так Сардал, сам того не понимая, потерял уважение Ильяса, ради которого в первую очередь и сооружал все свои хитроумные построения.
— Нашел Мовсара? — шепотом спросила деверя Зелиха.
— А зачем он? Разве нас, кровных родных, тут мало? — понизив голос, ответил Сардал вопросом на вопрос.
Зелиху словно стрелой пронзили эти откровенно наглые слова. Она ссутулилась, и слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Ильяс сморщился, как от зубной боли, и укоризненно закачал головой.
— Стыдно, дада! — бросил он и, чтобы еще больше не надерзить отцу, втянув голову в плечи, выбежал в сад.
Увидев, что Ильяс покинул Мурдала, соседи и родственники, ждавшие в саду, возвратились в комнату. Сардал, никак не ожидавший такого отпора от родного сына, стоял посреди комнаты, как истукан.
Вошедшие радовались, что больному стало немного лучше.
Но недаром говорят: только нога знает, как жмет сапог. Точно так же один только несчастный Мурдал знал, каково ему. Но еще с самого детства привык он переносить все боли безропотно и стойко.
Улучив момент, когда Зелиха вышла из комнаты, чтобы принести Мурдалу какой-то отвар, Сардал, снова сделав вид, что поправляет брату подушки и одеяло, еще раз тщательно обшарил всю его постель. Но он только крякнул от досады, не обнаружив никакого завещания.
Тогда, выскользнув следом за Зелихой в кухню, он крепко взял ее за руку и зашептал многозначительно и угрожающе:
— Слушай, сноха, где завещание, э! Дай сюда, говорю! Если оно попадет в его руки, тогда…
И он страшно завращал единственным глазом.
Зелиха не сразу поняла, о чем он говорит. Ее голова полна была мыслями о больном муже, о том, что еще можно сделать, чтобы ему стало легче. Смерть Мурдала, о приближении которой она не могла не думать, была для нее едва ли не равносильна собственной смерти. Жизнь без друга, с которым прожила она долгие годы и который понимал ее с полуслова и полувздоха, представлялась ей невозможной.
Сардалу пришлось повторить:
— Завещание не должно попасть в руки Мовсара, понимаешь? Он — волчий щенок. Я Мурдалу кое-что уже говорил, а теперь знаю такое… Волчонок, кажется, уже стал волком…
— Завещание? — переспросила Зелиха, до которой начали доходить слова Сардала. — Завещание у Мовсара…
— Ка-ак? Почему?! — Единственный глаз Сардала полез на лоб.
— Твой брат так решил. Он же старше тебя… — Зелиха старалась сдержать себя, чтобы не потерять самообладание при виде алчности Сардала.
— Так что же, по-твоему, если старше… — Сардал схватился за голову, словно его ударили обухом. — Ты, женщина, наследство моего брата не дели! — И он ударил себя кулаком в грудь, желая, видимо, этим подчеркнуть, что он, брат своего брата, имеет больше прав в решении семейных дел, чем ж е н щ и н а Зелиха. — Как только он придет, — добавил уже дружелюбно и мягко, — отбери, Зелиха, у него завещание. Пойми наконец, нельзя же отдавать и дом, и сад бог знает кому, на ветер бросать! Ты ведь умной была всю жизнь, не делай же глупости под конец, сама себя по миру пустишь… Змею вы с Мурдалом пригрели на груди. Этому красавцу ничего не стоит человека на тот свет отправить.