— Знаешь, Мовсар, что я тебе скажу? — не выдержал Ильяс. — Ты нагадил на стол, на котором ел, и удрал подальше от стыда. И только тогда я пошел к Зелихе. Просто жалко ее стало. А тебе кто мешал приехать? И кто мешает сейчас? Я тебе сколько раз писал! И о смерти Мурдала писал. А ты? Только отмалчивался!
— Давай, давай, говори! Я так не умею. А у вас в семье все такие. Твой отец разговорами мне голову продолбил.
— Ты свои обиды, я вижу, до сих пор помнишь, — рассердился Ильяс. — А чужие?
— А ты вспомни, всегда ли ты мне добра желал? А сколько раз ставил мне подножки твой отец? Когда я с Изновром дрался, ты все кричал: подножки не ставить! А вы? Хамид ваш хорошо об этом знает. Он лучше вас с отцом, конечно. Но, наверно, какова кромка, такова вся материя. И у него, если покопаться, наверно, совесть нечиста. Да ты мне хоть один пример приведи, когда кто-нибудь из вас за меня заступился! Нет, не сможешь, не было такого случая!
— Таким, как ты, ничего не докажешь! Ты ведь не веришь никому, — сказал Ильяс. — Себе хоть веришь, а? Если обо мне правду знать хочешь, скажу. Я не сразу отца своего раскусил. Так же, как ты. А когда понял, что он за птица, сразу ушел от него. Ну, а после твоих оскорблений там, в буфете, я с тобой подраться хотел. Просто случайно этого не получилось.
— Твой отец всем карты перепутал, я тебе об этом и писал, — примирительно сказал Мовсар.
— Мой отец — не ангел. Это верно. Но твоя голова где была? Почему с людьми не советовался? С тем же дядей Мурдалом? С Нухой?
— Ладно, хватит…
— Нет, Мовсар, раскаяться никогда не поздно. Я бы с тобой, может быть, и говорить не стал, если бы не Элиса. Ты знаешь, она замуж хочет только за Изновра…
— Ну и пусть идет за кого хочет. Мне что? Я сватом должен быть, что ли?
— Успокойся, Мовсар. Ты опять такой, как тогда. Я не Изновр, со мной драться тебе ни к чему.
— Если надо будет, и с тобой подерусь! — прищурился Мовсар.
Споря, Мовсар и Ильяс не заметили, как подошли к дому Мовсара. Только кашель Нухи, доносившийся со двора, напомнил им об этом.
Мовсар похолодел, подумав о том, что Нуха мог слышать часть их разговора.
— Эй, Нуха, ты давно здесь? — спросил он.
— Нет, только что вышел, — ответил Нуха.
В парке, на берегу реки Сунжи, облюбовали Элиса и ее подруги живописный уголок.
Им нравилось заниматься, взобравшись на дерево и уютно устроившись среди густых ветвей, так, чтобы в короткие минуты отдыха можно было обозревать всю — до самого горизонта — живописную окрестность. В таком созерцании был свой смысл: отдыхала душа, спокойно и ровно билось сердце, прояснялся мозг, а глаза, переутомленные и покрасневшие студенческие глаза, восстанавливали юношескую свою зоркость. И места на тополиной галерке стали излюбленными.
Кончился первый семестр. Началась экзаменационная сессия. Первым был объявлен в расписании экзамен по русской литературе девятнадцатого века.
Элиса сидела на толстой ветке рядом со своей подругой Рехой.
— Эй, Элиса! — неожиданно воскликнула Реха. — Смотри, кто идет!
Висхан… Это был он.
— Твое сердце дает ему позывные, — улыбнулась Реха. — Иначе как бы он узнал, что ты именно здесь? Или, может быть, ты назначила ему свидание с нами всеми? На себя не надеешься?
— Нет, вы посмотрите, посмотрите на нее! — зашумели подруги. — Губы задрожали, глаза запрыгали! Вот что такое любовь! Шила в мешке не утаишь, луч солнца в карман не спрячешь!
— Привет, девочки! — еще издали крикнул Висхан.
— Привет, Висхан! Айда к нам и чувствуй себя как дома! Только скажи, как ты нас нашел?
— Вы всегда здесь, — засмеялся Висхан.
— В таком случае скажи, зачем пришел.
Девушки вели шутливый разговор с Висханом, словно не замечая Элисы. Она молчала.
— К кому пожаловал? Говори честно. А то мы не знаем, кому с тобой разговаривать.
— Знаете, — отвечал Висхан, глядя на Элису.
— Тогда нам выкуп!
— Получайте! — и Висхан протянул девушкам кулек с конфетами.
— Шоколадные? Пойдет! — девушки принялись разворачивать фольгу.
Вращаясь, словно маленькие пропеллеры, падали на землю осенние листья. Элиса поймала один из них, понюхала, положила в книгу. Она молчала потому, что думала все о том же: не знает, ничего не знает о ней Висхан, а если узнает, перестанет улыбаться, перестанет приходить… Сердце заколотилось в груди. Тревожно, гулко.
О, сердце, сердце! Не будь жестоким. Дай хоть каплю надежды. Неужели тебе не жалко Элису? Разве она виновата?..
— Эй, Висхан! Показать тебе твой портрет? — и Кайпа, выхватив у Элисы ее книжку, раскрыла его и протянула парню. — Вон там, на титульном листе!