Черные мысли одолевали Сардала: хотелось посеять раздор между Мурдалом и Мовсаром, поссорить их, захватить имущество брата и отдать его своим детям. Алчность затемнила его рассудок. «Шкура лучше совести, лучше, лучше!» — злорадно повторял он.
Немного поостыв, он подумал: «Ах, я дурак! Не надо было сразу так напирать на простодушного Мурдала. Схватишь слишком большой кусок — подавишься. Надо действовать осторожнее, хитрее. Играть на его братской любви, на чувствах. Подпустить слезу. И вот еще что. Не мешает поближе познакомиться с этим Мовсаром. Ну, ничего, все еще впереди».
Сгорбившись, вошел Сардал в свой дом, где все уже спали, и тьма поглотила его.
Мурдал сидел у окна, смотрел на снег, спокойно и безмятежно лежавший на ветвях деревьев и крышах домов, и думал, что вот так же спокойно и безмятежно у него на душе с тех пор, как появился в его доме Мовсар.
Казалось бы, и раньше жизнь Мурдала и Зелихи была хорошей, они не знали никаких потрясений и невзгод, недугов и неурядиц. Но чего-то не хватало, и часто, особенно длинными зимними вечерами, охватывало стариков какое-то смутное чувство тоски. Когда задумываешься о смысле жизни, о неизбежности смерти и о будущем, невольно приходит в голову мысль о детях.
Дети… Они требуют неустанного внимания, радуют своими вопросами, огорчают шалостями, утешают в трудные дни. Без них жизнь бесцветна и неинтересна.
Как хорошо знали, как выстрадали это за долгие годы Мурдал и Зелиха!
И вот в доме появился сын, Мовсар. Дом наполнился голосами его друзей, весельем, смехом, шутками. Дом помолодел. Из него сразу выветрился старческий дух уныния и скуки.
Мурдал с нетерпением ждал, когда придут товарищи Мовсара, когда затеют спор, — все равно о чем — о металловедении или о новой чеченской грамматике, о прочитанной книге или о какой-нибудь девушке.
Мовсар стал богатством стариков, их сокровищем, украшением всей их жизни на склоне лет.
Они больше не ощущали себя забытыми и несчастными, когда видели, как собирается по вечерам тесный семейный круг у соседей. Больше не смотрели на них равнодушно и холодно пустые углы комнат, в которых, как паутина, сгущались сумерки, та зловещая предвечерняя мгла, которая больше всего на свете пугает одиноких людей.
Даже храп Мовсара звучал для них как музыка.
Зелиха вставала среди ночи, чтобы поправить одеяло, которое спящий Мовсар имел обыкновение сбрасывать. Поправит, постоит несколько мгновений и возвратится к себе, вся исполненная тихой радости…
Зелихе доставляло удовольствие смотреть, как Мовсар ест, как смеется, как ходит. Она была счастлива, что ей и Мурдалу удалось повлиять на Мовсара и он изменился. Стал серьезнее, реже дерется со сверстниками.
Глядя на Мовсара и видя, что он становится красивым парнем, Зелиха боялась говорить об этом мужу: в отличие от него она была суеверна и в душе считала, что можно любого сглазить. Но наглядеться на своего любимца не могла.
Обо всем этом и думал Мурдал, затягиваясь душистым дымом «Казбека».
Вошла Зелиха и остановилась в двух шагах от него с веником в руках, чтобы кротко дождаться, пока муж обратит на нее внимание.
— Ты что? — ласково спросил он, сразу же повернув к ней седую голову.
— Не знаю, как тебе сказать… — негромко заговорила Зелиха, и на глазах ее показались слезы. — Ты помнишь, помнишь, что говорил Сардал о нашем Мовсаре. Почему же молчишь?
— А что тут скажешь? — ответил Мурдал. — О таком разговоре лучше и не вспоминать…
Он сделал вид, что его вовсе не волнуют злые речи Сардала, хотя ссора острым клювом долбила и мозг и сердце старика. Он страдал еще и потому, что до боли было жаль ему Зелиху. Она, бедняжка, слышала жестокие слова Сардала. Мурдал прикурил вторую папиросу от первой, как это делают завзятые курильщики, и на этот раз дым показался ему не душистым, а горьким, и он даже поперхнулся и закашлялся.
— Когда сын начинает курить, тогда отец бросает, — попыталась улыбнуться Зелиха. — Так у вейнахов заведено.
Мурдал, желая показать, как прислушивается он к ее советам, погасил папиросу.
— Ты, я знаю, не хотел меня волновать, потому и не рассказал. И я тебя огорчать тоже не хотела. Но сейчас нет больше сил носить все это в сердце… Да и не только это… Соседи в один голос говорят, что Сардал позорит меня на каждом углу… Вот где жжет, — она провела шершавой рукой по горлу. — Но из-за этого не стала бы тебе говорить, нет… Боюсь, что злые языки Мовсару нашему уши прожужжат…
— Хватит! — оборвал ее Мурдал. Оборвал не потому, что счел неправой. Он сам заволновался и занервничал. — Успокойся!