— И тогда вдруг выяснилось, что мой муж всё же имеет достоинства. Нетривиальный ум и потрясающая начитанность — отличное сочетание. Когда он только успевал браться за книги, ума не приложу.
— Значит, на той фотографии…
— Да, она правдива. Он еще не знает, что приговорен, я наслаждаюсь тем, что он рад и полон надежд. Это же очевидно, верно? А сегодня боги Тишины послали воспоминания о тех днях, когда мы с ним были по настоящему счастливы. Не так долго, каких-то два-три месяца, но это было чудесно, правда-правда.
— Почему так мало?
— Смертельная болезнь, как хищная птица, она выклевывает из души всё лучшее, всё нежное и беззащитное. Когда больно и страшно — не до душевных щедрот. Юнго ужасно мучился, а потому злился, ненавидел и издевался над всеми вокруг. До тех пор пока мог себе это позволить, разумеется.
Они медленно обходили вокруг дворца Счастливой Юности — слева направо, как ситтори обходят родовой склеп, поминая умерших. Что ж, это сейчас имело смысл, потому что императрица внезапно перешла ко второй части своих обещаний. Без предупреждения, как любила делать, чтобы смутить собеседника и сразу же сбить его с толку.
— Командующий Римайя еще не подписал капитуляцию, со дня на день вы должны были занять столицу, и я отлично понимала, что первым делом умирающему императору подсунут манифест об отречении. Я никак не могла этого допустить, понимаете, капитан Маэда?
— Понимаю.
— Мой муж тоже это осознавал, когда я попросила его умереть.
— И он согласился?
— Конечно. Я отпустила медсестер и врачей, перестала давать ему обезболивающее, — говорила государыня размеренно и спокойно. Так рассказывают детям страшную сказку на ночь. — Он зажал в зубах подушку, чтобы не кричать, а я читала ему «Ларец», самую первую часть, его любимую. А когда боль стала невыносимой, то он накрыл себе лицо еще одной подушкой и направил мою руку. Вот так всё и случилось.
— Боже, зачем вы всё это мне рассказывает? — ужаснулся Кай.
— Затем, чтобы вы знали об этом, капитан Маэда, — жестко ответила императрица. — Мой муж — юнго Шэнли, последний император Ситтори умер со всем возможным в его положении достоинством и честью. Он сделал всё, что было в его силах — он умер императором. Потом, когда поднимут архивы и вся грязь всплывет, а иначе и быть не может, когда его имя смешают с дерьмом, чего юнго в полной мере заслуживает, вы единственный будете знать правду. И однажды вы расскажете её другим людям.
— А если не расскажу?
— Расскажете, — рассмеялась она звонко. — А теперь возвращаемся скорее, я промерзла до костей.
— Но дворец Вселенского Спокойствия…?
— Я была там тысячу раз, что я там не видела? Идемте, идемте!
И быстро-быстро засеменила в сторону своей резиденции, демонстративно шмыгая носом и потирая озябшие ладони.
Охране пришлось едва ли не бегом следом бежать. А капитан Яно прямо-таки рассвирепел. Наорал на императрицу, как на школьницу, и посулил, что теперь она из своей комнаты носа наружу не покажет.
— Так вы хотите, чтобы я пошла к главному дворцу? Отлично. Так бы сразу и сказали, капитан Яно. Будь по-вашему!
И только полный идиот не догадался отчего вдруг возле парадной лестницы императрица столкнулась с бывшими дворцовыми гвардейцами. Их выстроили в шеренгу по два так, чтобы бывшая хозяйка прошла вдоль неё, словно принимала парад. Одна, с минимальной охраной и чуть ли не под руку с арайнским офицером. Что должны были подумать милицианты? Их мысли остались неизвестны, потому что они как полагается ситтори не позволили себе не то, что слова лишнего, даже малейшего движения. Стояли как каменные истуканы и смотрели на летящий снег.
Не молчала только императрица:
— В дни больших приемов на очередную дату коронации или в день рождения юнго через весь Зал Приемов от дверей до трона расстилалась ковровая дорожка — белая с золотым узором. Триста пятьдесят семь погонных метров вытканных вручную. Такую дорожку ткали каждому новому императору раз в жизни и по ней он восходил на трон, — она словно экскурсию проводила, так бодро и ясно звучал её голос. — Знаете сколько таких ковров хранится в сокровищнице? Ни одного, представьте. После смерти очередного императора его сжигали, оставалось золото, из которого снова делали нить и пускали её в новую дорожку. И каждый раз узор был новый, но при этом золоту в нем тысячи лет. Считается, что на протяжении веков количество золота не менялось ни на грамм.
И снова рассмеялась. Без натуги и притворности. Похоже, государыня Химара чему-то на самом деле радовалась.