Тем временем, на центральной лестнице случилось целое столпотворение. Ситторийские милицианты таскали какие-то ящики со второго этажа в подвал. Очень много ящиков, тяжелых и не очень, с неясной целью, но зато по прямому приказу особиста. Оружие у коллаборантов, конечно же, отобрали. И потому что сабли мешают работе, и просто на всякий случай. Маэду же теперь все знали в лицо, а ему совсем не хотелось лишний раз показываться этим людям на глаза, так что он пошел к императрице «черным» ходом. Черным в прямом смысле слова. Это была вотчина истопника — господина Варады: ящики с углем, совки и всякие приспособления для прочистки дымоходов. Тут, в каморке под лестничным пролетом он и жил — бесшумный, как нетопырь, и скрытный, как краб.
Сейчас старичок сидел весь скрючившись и старательно вырезал что-то ножницами. Больные руки его не очень-то слушались.
— Доброе утро, господин Варада. Что вы тут делаете?
Тот не стал таиться, доверчиво протянув Каю фото из газеты, на котором были запечатлены они с императрицей.
— Хороший картинк, мой господин. Красивый. Мой будет хранить-охранять на память.
Маэда снова почувствовал себя крайне неловко. Проклятая известность.
— Капитан теперь начальник… большой… крупный, — старик старательно подбирал слова на арайнском. — Газета написан… главный и важный… для переговоров. Это хороший. Я просить капитан один раз. Всего один. Можно?
— Вы хотите попросить меня о чем-то? — догадался Кай. — Да, я слушаю. Можете говорить на родном языке, я его хорошо знаю.
— Да, спасибо, у меня просьба большая есть к вам, мой добрый господин, — зашептал истопник встав на цыпочки, чтобы дотянуться до уха рослого собседника. — Говорят, вы теперь будете главным во дворце.
Затянутый бельмом глаз его слезился, дед нервничал и всё пытался вытереть ладони об штанины брюк. К слову, господин Варада всегда одевался очень чисто, каждый день меняя рубашки. Сегодня на нем была фланелевая рубаха в красно-черную клетку.
— Вы бы распорядились девочку похоронить по-людски, а? Ну закопали же дитя, как собачку какую. Видят боги, нельзя же так. Я понимаю, что война. Всякое бывает на войне-то, грабят-насильничают. Но нельзя же вот так, совсем без уважения к смерти.
— Какую девочку? — спросил Кай, цепенея от очень плохого предчувствия.
— Миёйку нашу, какую ж еще. Лежит за сараем, говорю, как собака. Вы ж теперь за главного, вы же можете. И человек добрый, я ж вижу. Да? Прикажете, да? Мы сами выкопаем и сами похороним. Там, где монахи, с монахами, оно почти как в родовом склепе.
Голос у старика был скрипучий, но говорил он вполне разборчиво, чтобы капитану Маэде не пришлось сомневаться всё ли он верно понял.
— Когда господин капитан Яно уедет, мы по-быстрому всё сделаем. Только вы разрешите, пожалуйста, уже не откажите в милости. Все ж таки дитя невинное.
— Я же вас уже спрашивал про неё, почему вы молчали?
Дед заскулил и заискивающе подергал Маэду за рукав кителя.
— Страшно было. Очень страшно. Вдруг вы такой же как… — он испуганно оглянулся. — Не нужно злиться, мой господин, уже ведь ничего не исправишь. Вы теперь главный, в газете прям так и написано.
— Хорошо, я разберусь, — отрезал Кай и побежал вверх по лестнице. Хотя истопник был прав — уже ничего нельзя было исправить. Ничего совсем.
Она сидела на диване-подоконнике, холодная как день, что начинался за окном. Смотрела сквозь стекло на заснеженные деревья и крыши дворцов, прижимая к груди куклу в белых вязанных носочках. Тут самую, с лицом барышни Хагуты. Миёйки, как назвал её истопник.
— Почему вы мне не рассказали сразу?! — крикнул Кай с порога. — Это — военное преступление. Я бы обратился к генералу, виновников бы строго наказали. Расстреляли бы, возможно. Зачем были эти вопросы от посла? Он что, тоже в курсе? Тогда зачем? Я не понимаю.
Императрица даже пальцем не пошевелила. Кай присел на корточки рядом, чтобы заглянуть ей в лицо, чтобы не сверху вниз, а на одном уровне — глаза в глаза. Как равный, как тот, кому не всё равно.
— Ваше императорское величество! Государыня, я же к вам обращаюсь. Вы правда хотели, чтобы я узнал обо всём самым последним? — в отчаянии спрашивал он, всматриваясь в неподвижное лицо-маску.
В мировоззрении ситтори не существовало такой этической концепции как прощение. Никогда — ни в древности, ни сейчас. За преступление полагалось наказание, за обиду — неотвратимое отмщение, и только после их свершения появлялась возможность отпущения вины. Может быть, но не обязательно. Месть же оправдывала любые уловки и закрывала все счета. Справедливо мстящий, с точки зрения любого ситтори, всегда в своем праве. В праве хитрить, обманывать, подставлять и наносить удар в спину.