В зале пронеслось еле слышное перешёптывание. Все поняли, что и здесь он остаётся тем, кто всегда ближе к центру силы, чем остальные. Я вздохнул и подумал: ну что ж, теперь торжественности в зале точно не убавится. И всё же на миг старший Чехов позволил себе движение. Его взгляд скользнул по рядам, задержался на нас.
Я ощутил это почти физически. Вид его был по-прежнему строгим, но за этой суровой оболочкой вдруг мелькнуло нечто иное, едва уловимое, но отчётливое: одобрение. И даже гордость. Он не улыбнулся. Не кивнул. Никаких жестов, которые могли бы заметить окружающие. Только короткий взгляд, в котором я, к собственному удивлению, узнал то, чего всегда ждал в детстве.
Я поймал его взгляд и слегка склонил голову. На секунду между нами установилось молчаливое согласие. Арина, уловив это, осторожно сжала мою руку. Я понял: она тоже почувствовала. И в её глазах отразилось то же тепло, которое вдруг прокралось в мою душу, несмотря на весь холод зала. Я выдохнул. И отметил про себя: пожалуй, этот взгляд стоил куда больше, чем любые слова или награды.
Наконец, двери распахнулись настежь, и торжественно прозвучало:
— Его Императорское Величество!
Все поднялись. Я тоже встал на ноги, поправив манжет, и заметил краем глаза: Арина держалась спокойно, без дрожи, как будто всю жизнь только тем и занималась, что встречала императоров.
В зал вошёл сам Император, в белом, как и все, но разница была очевидна: на нём белый цвет смотрелся не как одежда, а как символ. Герб на груди сверкал золотом так ярко, что на мгновение я прищурился.
Оркестр, затаившийся у дальней стены, вдруг взял первые ноты гимна. Трубы и скрипки поднялись вместе, наполнив зал музыкой, от которой даже дорожки, казалось, встали по стойке «смирно».
Я поймал себя на мысли: музыка звучит прекрасно, величественно… но слишком уж громко. Прямо как вся эта церемония. Империя явно боялась, что мы забудем, где находимся.
— Надеюсь, гимн не повторят на бис, — тихо пробормотал я, наклоняясь к Арине.
Она едва заметно улыбнулась, глаза её блестели. И я подумал, что даже в этой торжественной обстановке, среди сотни белых костюмов и тысяч свечей, самое настоящее и живое — это её улыбка рядом.
Император встал перед троном. Движение было неторопливым, но в нём чувствовалась та уверенность, которая не требует лишних жестов. Он не спешил говорить, а просто смотрел.
Взгляд его медленно скользил по залу, задерживаясь то на одном ряду, то на другом. И в это мгновение я ощутил, как сила повелителя словно сгущается в воздухе. Она легла тяжёлым покрывалом на плечи присутствующих, прижимая к креслам и дорожкам. Вдохнуть стало труднее, как будто весь зал оказался в глубокой воде.
Я заметил, что почти все опустили головы. Кто-то подчинившись привычке, кто-то не выдержав тяжести императорского взгляда. Белые костюмы и платья вдруг перестали казаться нарядными и превратились в некое подобие униформы покорных.
Где-то в глубине зала раздался шумный выдох, почти стон, и чей-то голос сорвался на короткое «ах!». Несколько человек одновременно обернулись. Там, в дальнем ряду, один из гостей не выдержал и потерял сознание. Слуги подхватили бесчувственное тело и почти бесшумно вынесли прочь, будто и для таких случаев у них давно была отработанная инструкция.
Император не дрогнул. Даже не попытался сделать вид, что его смутила эта сцена. Наоборот. в его лице было удовлетворение. Будто сам факт, что чьё-то тело не справилось с его присутствием, подтверждал правильность мироустройства.
Я отметил, что Арина держится удивительно стойко: её подбородок остался приподнятым, взгляд ясным. Но рука в моей ладони слегка дрожала.
Император перевёл взгляд в сторону трона, сделал лёгкий жест и его голос, спокойный и властный, разнёсся по залу:
— Садитесь.
Слово было сказано без нажима, но публика отозвалась как единый организм. Все опустились на места, будто облегчённо, словно тяжесть хоть немного спала.
Я сел рядом с Ариной и подумал: да, это именно тот случай, когда даже молчание правителя звучит громче любой речи.
Император выждал, пока в зале воцарится тишина, и только тогда заговорил. Голос его был не громким, но в нём звучала такая сила, что каждое слово словно врезалось в каменные стены.
— Мы пережили времена, о которых не любят вспоминать, — начал он. — Времена, когда сама Империя стояла на краю гибели. Когда казалось, что старый порядок рухнет, и на месте его останется лишь пепел и безвластие.