— Простите, у меня еще много дел.
— Понимаю, — ответила женщина. — Народный адвокат, который защищает интересы простых людей всегда занят.
Я тепло улыбнулся:
— Но на днях я обязательно вернусь в ваш приют и с радостью отобедаю с воспитанниками, — заверил я мать-распорядительницу. — До встречи.
— До встречи, мастер Чехов, — ответила женщина и осенила меня знаком Искупителя. Картина вышла настолько забавной, что Гришаня прикрыл ладонью лицо, пряча улыбку.
Мы вышли на крыльцо. Тяжелая дверь со скрипом захлопнулась за нами. Солнце уже стояло высоко, и воздух пах мёдом и прогретым камнем. Детская площадка уже пустовала. Видимо, старшая сестра увела воспитанников на второй завтрак.
— Простите меня, Павел Филиппович, но я все время ожидал, что вы начнете дымиться.
— А ты сам? — уточнил я с ухмылкой. — Я был уверен, что у тебя хвост отвалиться.
— Нет у меня хвоста, — проворчал парень, но зачем-то отряхнул штаны пониже спины. — И в храмах я вполне себе неплохо себя чувствую. Тут часто оставляют печеньки у образов святых.
— Их же собирают, чтобы отдать детям, — я попытался усовестить Гришаню.
— А я в глубине души тоже ребенок. И не так уж и сильно в глубине, — возразил он.
Мы спустились с крыльца и Гришаня спросил:
— Что это значит: «взяли на воспитание»?
— Это значит, что дети станут жить в семье, как приёмные, — объяснил я. — Не усыновленные, а на правах приёмных. Им могут купить отчества, дать фамилии. Но прав наследования титулов у них не будет. Хотя…
Я собирался продолжить, но вдруг замер. Потому что за коваными воротами я заметил знакомые силуэты. Сердце на мгновение сбилось с ритма. По аллее, между старых лип, шли четверо: двое взрослых и двое подростков.
— Вот и ответ, — произнёс я тихо и направился к воротам.
Филипп Петрович и Людмила Фёдоровна не торопясь шли по дорожке, а рядом с ними топали двое подростков. Леонид и Ванька. Те самые. Оба выглядели довольными, оживлёнными, с лицами, на которых впервые появилось что-то похожее на уверенность. Людмила Фёдоровна держала Ваньку за руку, что-то рассказывала, а тот смеялся. Леонид шагал рядом с отцом, явно гордый, что взрослый мужчина говорит с ним на равных.
Я свернул в парк, Гришаня направился за мной.
— Доброе утро, — поздоровался я, подходя ближе.
Отец обернулся. На его лице мелькнуло лёгкое смущение, которое, впрочем, быстро сменилось теплом.
— Доброе, Павел, — ответил он.
Парни застыли, растерянно глядя на меня. Воцарилась неловкая пауза.
— И почему ты не сказал… — начал было я.
— После того как Маргарита… пропала, я долго не мог прийти в себя, — начал отец. — В душе была пустота…
— Мальчики, идите погулять, — с теплой улыбкой произнесла Людмила Федоровна. Парни переглянулись, кивнули и направились по аллее. Я же взглянул на отца, ожидая продолжения.
— И чтобы забить эту пустоту, я отправился в тот монастырь, где служит Петр Алексеев. Тот самый, которого я когда-то отправил на каторгу. Хотя, признаться, никогда не был особо верующим человеком, — продолжил Филипп Петрович. — Но отчего-то решил поговорить именно с ним.
— Неожиданно, — удивился я.
— Он предложил мне обратиться со своим вопросом к Искупителю. Тот услышит меня и даст правильный ответ. Мне тогда показалось, что этот совет лишний. Но в тот же вечер я его задал. И ночью мне приснился сон, как я еду в этот приют и беру на воспитание двух детишек, которые заполнят пустоту в моей душе. И утром я решил: раз уж я не смог уделять достаточно времени тебе и… — на лицо отца набежала тень, но он все же продолжил, — может быть им я дам то, что не получили мои родные дети.
Я только кивнул и перевёл взгляд на Людмилу Фёдоровну. Она улыбалась тепло, чуть смущённо.
— Филипп Петрович обсуждал это со мной, — сказала она. — Мы… некоторое время общались по-приятельски.
— Когда? — удивленно поднял брови я. — Отец же…
— Есть такая вещь, как мобильный телефон, — перебила меня Яблокова. — С помощью него можно позвонить или написать сообщение. Очень удобная штука. Кстати, именно я и подсказала взять Леньку и Ваньку.
Я кивнул. И впервые не почувствовал ревности или недосказанности. Наоборот, в груди расцвела гордость.
Взглянул на сидевших на лавке детей, которые смеялись, обсуждая что-то между собой. На их лицах было то, что редко встретишь у взрослых: искреннее, неподдельное счастье. Я смотрел на них и думал, что, возможно, в этот раз у отца все получится как надо. А еще, что старший Чехов, наконец, перестал прятаться за делами. И начал просто жить.