Филипп Петрович между тем заметил стоявшего в паре шагах от меня Гришаню.
— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону парня.
— Мой новый водитель на замену Фоме, — ответил я. — Хочет, как положено, присягнуть семье.
Я ожидал строгого взгляда, холодного замечания. Но Филипп Петрович осмотрел парня без осуждения, а с внимательным любопытством.
— Молодой человек, — сказал он, обращаясь к парню, — надеюсь, вы понимаете, что честь семьи — не просто слова?
— Понимаю, Филипп Петрович, — с легким поклоном ответил Гришаня.
— Этот мальчик давно возит Павла, — вклинилась в разговор Яблокова. — И часто помогает ему в делах. Я понимаю, что Фомушку заменить будет трудно, но Григорий отличная кандидатура. Он искренний, ответственный.
Она взглянула на старшего Чехова. Тот ненадолго замялся, а затем произнес:
— Если вы ручаетесь за него, Людмила Федоровна.
— Ручаюсь, — с готовностью подтвердила женщина.
— Тогда я поддержу кандидатуру перед Софьей Яковлевной, — ответил отец. — А теперь, если вы нас извините, у нас важное дело — выбирать собак для охраны дома.
Я рассмеялся:
— Надеюсь, вечером ты привезешь Людмилу Федоровну домой?
— Можете не сомневаться, юноша, — строго ответила женщина, но щеки ее покрылись румянцем.
Я поклонился и пошёл обратно к воротам. Гришаня шагал рядом, глядя на меня с непониманием.
— Простите за то, что лезу не в свое дело, но вас странная семья, мастер Чехов, — сказал он. — Людмила Федоровна прекрасно знала, что я бывший анархист. Да и ваш отец в курсе, но все равно…
— Все так, — ответил я, — У нас странная семья. Думаю, что тебе у нас понравится.
Уже у выхода из парка я остановился. Обернулся, глядя на отца и Яблокову, уходящих вдоль аллеи. Людмила Фёдоровна медленно брела рядом с отцом. Они о чём-то говорили, и я заметил, что между ними было взаимопонимание, которое сильнее любых клятв.
Глава 42
Деревня средь шумных лесов
Телефон в кармане ожил и разразился короткой трелью. Я машинально вынул его, взглянул на экран и сразу почувствовал, как в груди будто прошёл холодный ток. На дисплее светилось имя Фомы. Волосы на затылке приподнялись. И отчего-то показалось, что день уже не будет таким, как прежде.
— У аппарата, — произнёс я, прижимая трубку к уху.
— Вашество… беда, — выдохнул Питерский.
Я замер. В его голосе впервые прозвучало то, чего я никогда прежде не слышал. Не тревога, не растерянность, а настоящая боль. Живая, неподдельная. Такая, что начинает шевелиться внутри неприятным, холодным комом.
— Что случилось? Куда подъехать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я у вашего дома, — ответил он после короткой паузы. — Евсеев сказал, что все отбыли… но мне надо…
Шаман запнулся. Несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание, будто каждое слово даётся ему с усилием.
— Скоро буду, — пообещал я, чувствуя, как холод в груди становится ощутимее. — Ты хоть скажи, что случилось?
Фома не сразу ответил. Только выдохнул в трубку, а потом глухо произнёс:
— Это надо в глаза говорить. Жду у вашего офиса, вашество.
Питерский завершил вызов. Я ещё несколько мгновений держал телефон у уха, слушая пустоту, а потом убрал его в карман и выдохнул, словно пытаясь выгнать из себя растущую тревогу.
— Домой? — коротко спросил Гришаня, не отрывая взгляда от дороги.
— Как можно быстрее, — ответил я и ослабил галстук, который будто начал душить. Воздух в салоне словно стал гуще, и я вдруг почувствовал, что сердце бьётся слишком громко. В груди нарастало ощущение, будто впереди ждёт не просто разговор, а нечто, что изменит весь день.
Двор был тих, только листья на клумбах шевелились от ветра. Фома стоял у ворот и мерил дорожку шагами. В нём чувствовалось беспокойство, которое явно не находило выхода.
Он заметил машину, развернулся и сразу решительно зашагал навстречу. Быстро, будто слова давно жгли язык и не терпели промедления.
— Звонила Зинаида, — сказал он, едва я открыл дверь. Голос был хриплым и усталым. — Мать Иришки.
Я молча кивнул, и он продолжил:
— Говорит, что Иришку ранили. Что уже несколько дней она в горячке. Сначала никто не замечал, что она занемогла. А потом… — Питерский помолчал, сжал пальцы в кулак. — Потом поняли, что всё плохо.
Внутри всё стянулось узлом.
— Зинаида умоляла, чтобы я приехал, — продолжил Фома, глядя мимо меня, будто боялся встретиться глазами. — Сказала, что Иришка хочет попрощаться. Что чувствует: недолго ей осталось.
Он отвёл взгляд, и голос стал ниже, почти шепотом: