— Я хотел лекарей привезти, лучших, самых дорогих… Уже думал, кого звать, кому заплатить. А Зинаида говорит: «Не трать, Фомушка. Тут лекари не помогут».
Он осел на последних словах, будто их тяжесть выдавила из него воздух.
— Сказала, — тихо добавил он, — что это непростая хворь. А та, за которую синодники мою Иришку сожгут.
Я посмотрел на него. Взгляд Фомы был мутный, потерянный. В нём не осталось ни привычной иронии, ни твёрдости. Только боль и страх за девушку, которая ему дорога. Подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он не отстранился. Двор снова затих, и даже ветер словно замер. И отчего-то мне показалось, что времени у нас почти не осталось.
Фома стоял рядом, всё ещё не приходя в себя. Я вынул телефон и набрал номер Нечаевой. Она ответила почти сразу.
— Арина Родионовна, где сейчас ваш отец? — спросил я без вступлений.
— Рядом со мной, — растерянно ответила она, а затем в ее голосе проступила тревога. — А что случилось?
— Ему нужно срочно выехать, — ответил я. — В одну деревню, недалеко от тракта. Там Иришка. И похоже, она серьезно ранена.
— Что с ней? — тут же уточнила Арина.
— Не знаю. Но ситуация не обычная. Потому что родня говорит, что синодники бессильны.
Я сделал короткую паузу и добавил уже тише:
— Пусть возьмёт всё, что может понадобиться для тяжёлого случая. И никому не говорит, куда направляется.
Арина на секунду замолчала, и я услышал, как она сдержанно выдохнула.
— Поняла вас, Павел Филиппович. Передам ему всё слово в слово.
— Спасибо. Адрес я отправлю сообщением, — сказал я и завершил вызов.
Некоторое время мы молчали. Тишина во дворе стала вязкой. Потом Гришаня, который вышел из салона и наверняка слышал наш разговор, спросил:
— Куда держим путь, ваша светлость? Что за деревенька?
Фома ответил устало, почти без эмоций, словно каждое слово давалось через усилие:
— Лесная, возле старого тракта. Там Иришка гостит у родни покойного отца.
Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг нахмурился и фыркнул. Нос дрогнул, губы скривились.
— Псиною тянет, — буркнул он, недовольно косясь на Гришаню.
Тот мрачно усмехнулся, не отводя взгляда от шамана, и коротко поправил:
— Волком.
Он замолчал, повёл плечом и добавил уже почти себе под нос:
— Про Лесную недобрая слава ходит меж простого люда. Будто зверьё там водится дикое, и охотники ещё злее. Люди пропадают… Говорят, туда и зверь, и человек заходить боятся.
Я посмотрел на Фому, а тот сжал кулаки, но молчал. Гришаня вернулся к машине, сел за руль и вновь завёл двигатель. Мы с Фомой забрались в машину и та медленно тронулась, выезжая со двора.
Гришаня гнал машину так, словно его черти несли. Дорога за окнами мелькала однообразной лентой, а в салоне стояла тишина, от которой начинали звенеть мысли. Я повернулся к Фоме, который сидел, глядя в сторону, и спросил:
— Что ты знаешь об этой деревне? О месте, куда уехала Иришка? И о батюшке ее, если помнишь.
Фома немного помедлил, потом поёрзал на сиденье, будто решая, стоит ли говорить:
— Зинаида не особо любила рассказывать о нём, — признался он наконец. — Но если речь заходила, всегда отзывалась тепло. Без жалобы, без обиды. Просто… с добротой. Говорила, что человек он был правильный, тихий. Уехал ради неё из родной деревни, когда поженились. Говорил, что хватит ему леса и охоты, что пора жить по-человечески.
Он сделал паузу, посмотрел в окно, потом добавил:
— Только каждый год, с конца лета и до середины осени, он всё равно ездил туда. К себе. Говорил — «надо помочь родне». Заготовка мяса у них там, по их обычаю, на весь год идёт. Работы, мол, много, без него не управятся.
— И она его отпускала? — уточнил я.
Фома усмехнулся, без радости:
— Куда деваться. Сначала ссорились, а потом махнула рукой. Говорила, что он после этих поездок всегда возвращался другой. Уставший, опустошённый, как выжатый. Мог сидеть часами молча, на охоту не ходил, к дочери не приближался, только в потолок смотрел. А через пару недель будто оттаивал — и опять становился прежним.
Он помолчал, потом тяжело выдохнул и добавил:
— Зинаида просила его бросить это. Говорила: «Ну зачем тебе, милой, эти командировки? Родни твоей полдеревни, разберутся и без тебя.» А он ей только одно отвечал — что это его долг. Не работа, не привычка, а именно долг.
Фома провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, глядя в пол:
— Иришка мне как-то говорила, что отец сказал ей напоследок: «Когда меня не станет, тебе придется моим путем пойти. У каждого в роду своя обязанность, а у нас — вот такая.»
Он посмотрел на меня, взгляд тревожный, почти виноватый: