Послышался испуганный ропот, кто-то отшатнулся, кто-то выронил вилы.
Я призвал еще помощницу, и воздух прорезал визг. Баньши возникла над двором, светящаяся, тонкая, с белыми волосами, развевавшимися на ветру. Она поднялась над людьми, и её протяжный, болезненно красивый крик заставил самых смелых деревенских попятиться.
Факелы дрогнули, кто-то свалился на колени. Псы завыли, словно узнавая в гостье старую силу, и натягивая цепи, попятились.
Я стоял на пороге, глядя на это представление и почувствовал, как возвращается дыхание.
— Мы никого не желаем убивать, — сказал я негромко. — Дайте нам уйти, и никто не пострадает.
Митрич разочарованно кивнул напарнику, Минин опустил топор. Баньши зависла над двором, тихо покачиваясь в воздухе, как туман над рекой.
Староста свалился на пол, глаза его были полны ужаса. Он уже не кричал. Только шептал что-то о проклятии и Искупителе, глядя на меня, будто я и правда пришёл из другого мира. А потом он перевел взгляд на Зинаиду и зашипел, роняя на доски слюну:
— Это ты во всем виновата. Сначала сгубила моего брата тем, что увлекла его в город, сделала слабым. И даже не смогла родить ему сыновей. И девку не научила покорности. А потом призвала сюда проклятых… — он набрал воздух в легкие и заорал, — не выпускать пришлых. Они вернутся с другими и убьют всех! И детей не пожалеют!
Вслед за криком старосты зазвенели затворы ружей. Лязганье железа разнеслось по двору сочным эхом, и воздух сразу наполнился тяжёлым ожиданием. Люди хоть и дрожали от страха, но не разбегались. Кто-то крестился, кто-то прижимал к груди топор, но в глазах у многих застыло решительное упрямство. Стало ясно, что они будут биться до конца, даже если не понимают, с кем.
Факелы потрескивали, капая воском на землю. Дым стлался над толпой, делая лица расплывчатыми, будто нарисованными углём.
И вдруг… всё переменилось.
За спинами людей вспыхнул свет. Он был не ослепительный, а густой, мягкий, живой. Свет заполнил двор, как дыхание весеннего ветра, и все замерли, одновременно обернувшись.
Над домом возвышался ангел. Огромный, сияющий, с крыльями, от трепета которых дрожали языки пламени на факелах. Он стоял прямо, не мигая, и казалось, что его взгляд пронизывает всё, заглядывая в душу каждого.
Я сразу узнал миньона лекаря Нечаева. Но не думал, что он может быть таким колоссальным. Не знал, что целители способны призывать таких гигантов.
Над двором пронёсся общий вздох. Женщины заголосили — одни от ужаса, другие с мольбой.
— Искупитель! — крикнул кто-то хрипло. — Сам Искупитель пришёл к нам!
Ангел поднял руку, и его ровный, глубокий голос разнесся над двором:
— Остановитесь.
И они замерли. Все. Кто-то застыл с поднятым ружьём, кто-то так и не успел опустить вилы. Даже ветер будто прижался к земле.
В этой неподвижности появилась фигура. Из-за сияния, из-за светлого ореола крыльев, к нам шла девушка. Невысокая, стройная, в простом голубом платье, которое мерцало мягким светом.
Она шла спокойно, словно вся ярость и страх вокруг к ней не относились. Между разъярёнными и перепуганными деревенскими жителями она двигалась легко и непринужденно. И чем ближе подходила, тем яснее становилось, что воздух вокруг неё будто очищался. Пыль оседала, факелы гасли.
Я ощутил, как сердце в груди пропустило удар. Это была Арина Родиновна.
Свет в глазах, спокойствие в движениях — она и правда казалась олицетворением чистоты и благости. Она остановилась в центре двора, и слабое сияние от ангела будто стекало к ней, отражаясь на лице. И вдруг я понял, что даже самые ожесточённые взгляды смягчились. Даже псы перестали звенеть цепями.
Арина Родионовна стояла прямо, осматривая толпу, и в её спокойствии было больше власти, чем в любом оружии. Мне оставалось только подчиниться ее магии.
Она заговорила спокойно, размеренно, почти напевно. Голос у неё был мягкий, ровный, без давления, но в нём звучало что-то, что не требовало доказательств. Слова сливались в мелодию, и я не мог уловить смысла, но понимал главное: сражаться не стоит. Всё это потеряло смысл. Казалось, сам Искупитель взглянул на это место и велел людям склонить головы, чтобы просить прощения за грехи и молиться за свои души. А тех, кто осквернён, он очистит сам.
Я стоял, будто оглушённый, не зная, что делать. Мимо прошёл Фома, неся на руках Иришку. Он не смотрел по сторонам, шёл прямо, и никто не решился преградить ему путь. За ним торопливо шагала Зинаида.
Я повернулся и увидел Гришаню. Он застыл растерянный, с растерянным лицом, не понимая, что происходит. Я схватил его за плечо и потянул за собой. Мы пробирались через двор, где ещё недавно шумели и кричали, а теперь стояли люди с опущенными руками, будто потерявшие заряд игрушки.