— Вы о чём? — хрипло спросил я, попытался приподняться, но тело ещё не слушалось.
Я сделал вид, что не понимаю. Не потому, что собирался солгать. Просто хотел немного оттянуть момент. Понять, сколько она уже знает. И в эту секунду на лице Людмилы Фёдоровны промелькнула тревога. Почти материнская. Но тут же исчезла, как будто она велела себе не показывать её.
— Ты сам понимаешь, о чём, — сказала она, уже тише. Но уверенность, которая обычно звенела в её голосе, будто бы ослабла.
Я округлил глаза, постаравшись вложить в выражение лица искреннее удивление.
— Не понимаю.
Женщина не стала спорить. Взяла со столика небольшой серебряный колокольчик и трижды в него позвонила.
Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Лаврентий Лавович. Волосы взъерошены, рубашка небрежно выбилась из-под ремня. Вид у лекаря был встревоженный, но в глазах мелькнула радость, когда он осознал, что я в сознании.
— Что случилось? — спросил парень. — Как вы себя чувствуете, Павел Филиппович?
— Нормально, — выдохнул я, и даже сам удивился, как неуверенно это прозвучало.
— Говорит, что ничего не помнит, — сухо добавила Яблокова.
Лекарь подошел ближе. Я поднял руку:
— Я не говорил, что не помню. Просто… уточнил, что именно вы имели в виду.
На губах Людмилы Фёдоровны появилась слабая, почти незаметная улыбка.
— Одно слово: адвокат, — бросила она.
Лекарь профессионально, но аккуратно пощупал лоб, оттянул веко, заглянул в глаза. Затем наложил какое-то плетение — нежное, как прикосновение руки матери, и по телу тут же разлилась теплая волна. Я выдохнул, едва ощутимо, и почувствовал, как внутреннее напряжение понемногу отпускает.
— Всё в норме, — произнёс Лаврентий Лавович, отступив назад. — Само собой, для вашего случая.
— Он особенный? — слабо усмехнулся я.
— Когда я приехал по вызову Людмилы Фёдоровны, вы были бледнее той простыни, на которой сейчас лежите. А на вашей шее оказался такой след… признаюсь, я сперва решил, что вас вытащили из петли в последнюю секунду.
— Это была гаррота, — тихо сказал я. Голос хрипел, но звучал уверенно.
— Я знаю, — кивнул Лаврентий. — Кустодии уже провели обыск здания. Орудие убийства нашли.
— Орудие, при помощи которого было совершено покушение на убийство, — поправил я.
— И правда, в норме, — пробормотала Яблокова, и впервые за всё время в её голосе прозвучала… нежность. Сквозь усталость, через иронию. Но спутать эту эмоцию с другой не вышло бы при всем желании.
— Если что — зовите, — сказал Лаврентий и быстро ретировался, как человек, которому надо записать в своем дневнике, что некромант вновь воскрес.
Мы остались с Яблоковой вдвоём. Я лежал молча, смотрел в потолок.
Людмила Фёдоровна переложила плед мне на грудь, поправила край подушки. Невыносимо буднично. Как будто я просто плохо пообедал, а не вернулся с того света.
— Спасибо, — выдохнул я.
— Не за что, — отрезала она и добавила уже тише: — Однажды я прибью тебя сама, чтобы не мучился и не мучил других. И оставлю при доме. Будешь мне газетки по утрам читать.
Я не мог не улыбнуться в ответ.
— Филипп Петрович дежурил здесь с самого момента, как тебя привезли, — начала Яблокова. Голос её звучал ровно, без нажима. — И Софья Яковлевна с Ариной Родионовной тоже. И Фома.
Она ненадолго замолчала, будто давая мне время на то, чтобы всё это услышать по-настоящему, не мимоходом. Я слушал, ощущая, как каждое имя ложится в грудь, как маленький якорь.
— Правда, князь Чехов спешно уехал. С Маргаритой что-то случилось.
Едва прозвучало это имя, как внутри будто щёлкнуло. Лицо скривилось само собой — мгновенно, почти непроизвольно, словно я откусил лимон. В душе колыхнулась ненависть. Глухая, горячая, как боль, от которой не избавишься ни словами, ни временем.
Яблокова никак не отреагировала. Словно бы и не заметила. Или сделала вид. А может, просто не хотела отвлекаться на лишнее.
— Так что сейчас здесь только Софья Яковлевна и Нечаева. Они устроились в гостевой, дежурят по очереди, — продолжила она, поправляя плед на моих плечах. Движение было простое, почти механическое, но в нём — забота. — Одно время тут ещё ночевали Шуйский с Беловой, и даже Елена Анатольевна с Плутом приезжали. Но их насилу вытолкали. До чего оказались настырными. Два сапога — пара. Ах, да. Александр Васильевич обещался заехать. Зимин звонил, грозил прикатить и отругать тебя по-свойски. Так что, пока все эти люди не растерзали тебя за твой очень… глупый поступок, я хочу знать: зачем ты поехал на встречу со Щукиным один?