— Она ничего не знает о моем прошлом, — поспешно перебил её Нечаев. — Я познакомился с Оленькой позже. Она согласилась выйти за меня замуж, несмотря на видимую разницу в возрасте.
— Ты заплатил ей за этот брак, — холодно отрезала Яблокова. — Купил себе фамилию, положение, спокойную жизнь. Всё, что было нужно.
— План был такой, — согласился он, и голос его прозвучал почти отстранённо. — Именно так всё и задумывалось.
На миг повисла тишина. Он будто собирался с силами. А потом тихо добавил:
— Но мы с Оленькой… с Ольгой… — голос его сбился, он замолчал, опустив голову. Как будто признаться в чём-то дальше было бы уже не просто нарушением плана, а предательством самого себя.
— Если бы можно было всё вернуть назад… — тихо продолжил Нечаев. — Я бы никогда не…
— У жизни нет версии «если», — оборвала его Людмила Фёдоровна. — Мы живём сегодня. После того, что уже совершили. После боли, после ошибок. И я до сих пор не понимаю, как ты с этим продолжал жить все эти годы. Как можно смириться с тем, что ты предал того, кто доверял?
— Люба… — выдохнул он.
— Теперь у меня другое имя, — ровно ответила она. — Другая жизнь. Жизнь после долгих лет… после того, как ты меня убил. Я ведь тоже не могла отпустить прошлое. Только у меня не было выбора. Всё это время я была мертва.
— Не говори так, — попросил Нечаев. — Ты страдала, но время лечит. Оно сглаживает.
— Я была мёртвой, — повторила Яблокова, и её голос дрогнул. — Не в переносном смысле. Мёртвой. Моё тело всё это время лежало в подвале моего дома. В гробу. Одиноко. Безымянно. А моя душа томилась в ловушке. Я не могла выйти за порог, не могла уйти. Я жила в замкнутом круге из боли, из памяти, из твоего предательства.
Он попытался что-то сказать, но слова будто застряли в горле.
— День за днём я вспоминала, как ты ушёл, — продолжила она, — как оставил меня там, зная, что никто не спасёт. И это предательство — оно не отпускало. Оно держало мою душу за гранью. А ты… ты построил себе новую жизнь. Лекарь. Муж. Человек с чистой биографией.
В её голосе не было крика. Лишь суровая правда.
Мужчина побледнел, как будто только сейчас осознал, что всё это не дурной сон и не игра памяти. Он показался вдруг чужим в собственном кабинете. Попятился, не глядя на преграды, и тяжело опустился в кресло у стены.
— Одно из украшений… то самое, что я считала просто дорогой безделушкой… — тихо сказала Яблокова, — оказалось артефактом. Оно держало моё тело в стазисе. Все эти годы.
— Я не знал… — прошептал Родион, потрясённо глядя на неё, будто боялся, что она исчезнет.
— Иначе бы добил? — с усмешкой уточнила она, устало склонив голову.
На её лице промелькнуло страдание, почти неуловимое. Но исчезло мгновенно — как вспышка, которую успел заметить только тот, кто слишком хорошо её знал.
— Я жалел… — выдохнул он. — Все эти годы. Каждый день.
Он ударил себя кулаком в грудь — жест скорее отчаянный, чем драматичный. В глазах проступила влага, но он не вытирал слёз.
— Я был слабым, — выговорил он. — Мне надо было отказаться. Сказать: «нет». Но я испугался. Захотел выжить. Сохранить свою шкуру… ценой твоей жизни.
— А я думала, дело в деньгах, — спокойно произнесла Яблокова. — Всю свою посмертную жизнь я была уверена, что ты просто продал меня. Как ненужную вещь.
— Нет, — едва слышно пробормотал он. — Всё было иначе. Я связался с человеком… страшным человеком. Его звали Рипер.
Она приподняла бровь.
— Даже так?
— Он хотел, чтобы я помог ему. Но не сказал, в чём именно. Я дал слово… по глупости, по молодости… Он обманул меня. Сказал, что я должен буду лишь отвлечь одного человека, и всё.
— Меня, — твёрдо подтвердила она, губы скривились в холодной усмешке. — Ты отвлёк меня от защиты собственной жизни. Блестящая работа, Родион.
Он закрыл глаза.
— Я знаю, что прощения мне нет… И не прошу…
Вместо ответа Яблокова с силой смахнула с полки несколько фарфоровых фигурок. Те разлетелись по полу, крошась на острые обломки. Один из осколков прокатился почти до ноги Родиона и застыл. Но мужчина не пошевелился.
— Какого прощения ты ждешь? — прошипела она. Воздух дрогнул от жара. — Предатель. Подонок…
— Всё так, — признал он, выпрямляясь медленно, словно кости вдруг стали тяжелыми. Но всё же поднялся. Не сразу, с натугой он взглянул на неё прямо. — Я заслужил наказание. Ты имеешь право на месть.
Я не выдержал. Подступил ближе к зеркалу, почувствовал, как стекло нагрелось от напряжения — и прохрипел, почти не разжимая зубов: