Он не ответил. Только чуть сильнее сгорбился под её рукой, будто её прикосновение обожгло сильнее любых слов.
Яблокова отняла руку, развернулась и шагнула к двери. Распахнула её, не резко, но уверенно. И спокойно вышла в коридор, не оборачиваясь.
Я всё ещё ощущал на себе чужую боль — в груди будто осталась тянущая нить, связывающая с тем, что происходило по ту сторону зеркала.
— Идём туда? — неожиданно спросил Козырев у самого уха. Я вздрогнул, не сразу поняв, откуда голос. Он стоял рядом и смотрел на меня, будто ничего особенного только что не произошло.
— Главное, не опоздать, — флегматично отозвался Борис Николаевич, медленно покачивая головой.
— А чего? — не унимался Василий. — Напугаем мужика. Скажем, что всё знаем. Он потом будет у нас шелковым!
— Вот вроде взрослый человек, а такую чушь несёт, — закатил глаза Ярослав.
Я не стал вмешиваться. Просто молча отошёл от зеркала и опустился на пол, чувствуя, как подгибаются ноги. Не потому что устал, а потому что слишком много всего вдруг навалилось. В отражении ещё виднелся Нечаев — всё так же на коленях, сгорбленный, с ангелом за спиной. И этот ангел смотрел прямо на меня. Внимательно. Он видел меня сквозь стекло.
— Закрой его, — выдохнул я.
Козырев молча кивнул и исполнил просьбу. Изображение растворилось в мягкой ряби, и стекло снова стало просто зеркалом.
— О том, что мы тут видели — никогда и никому ни слова, — тихо, но жёстко добавил я.
— Да мы…
— Это приказ, — отрезал я. — Никогда. И никому. Если хоть кто-то из вас проболтается — развею всех троих.
Призраки переглянулись. Без слов. Потом один за другим кивнули без возражений. И это было правильно.
На душе было мутно. Я подался вперёд, прислонившись локтями к коленям, и сжал пальцами переносицу.
— Чаю бы, — повторил я чуть тише, словно для себя.
— Сейчас сделаю, — отозвался Борис Николаевич. — Только без этих ваших новых сборов. Человеку покой нужен, а не эксперименты.
Он исчез в направлении кухни. Со второго этажа послышался звон посуды, стук дверцы шкафа.
— Может, она не расскажет? — негромко спросил Ярослав, устроившись на ступеньке. — Ну, про Родиона. Про то, что видела. Про то, что помнит.
Я не сразу ответил. В комнате повисла тишина, в которой слышно было, как кипит вода в старом чайнике.
— Вы бы ей сказали… что мы всё видели, — осторожно заметил Василий, снова оказавшись рядом. — Ну… чтобы по-честному.
Я покачал головой:
— Не сегодня.
Он кивнул и, поджав губы, скрылся обратно.
Я остался сидеть в гостиной, не двигаясь. Я думал о том, что не все знаю о мертвых, особенно если они воскресли и решили жить по-новому.
Глава 14
Вечерние откровения
В приемной стояла тишина. За окном шумел город, а здесь всё будто замерло: мягкий свет лампы, едва уловимый скрип половиц под ногами невидимых призраков.
Я перевёл взгляд на стену. Картина висела здесь с самого начала, с того дня, когда я впервые оказался в этом доме. И каждый раз, направляясь в кабинет или выходя из него я видел это полотно, на котором был изображен домик в обрамлении зелени. Скромный, аккуратный, утопающий в листве. В таких домах должно пахнуть мятой, старой древесиной и яблоками, которые сушат на зиму. Окно строения на рисунке было распахнуто. И глядя на него на душе становилось светлее.
Я никогда не спрашивал Людмилу Фёдоровну о том, кто написал это полотно. Ни разу не поинтересовался, почему каждый раз, когда её взгляд скользил по изображению, в нём появлялось то самое тёплое, затаённое выражение. Как будто она на мгновение возвращалась туда, за порог этого домика, где её когда-то ждали, где звали по имени не по привычке, а с любовью.
Я просто смотрел и ни разу не спросил о важном.
А ведь Яблокова стала частью моей жизни. Сидела в нашей гостиной, ругала меня за трудоголизм, стряпала пироги, лечила чаем. Я ловил её взгляд, когда рассказывал о новом деле. Искал в её лице то самое одобрительное выражение. «Ты правильно поступаешь, Чехов». Она всегда была рядом. Как воздух, как привычка, как часть семьи, которую выбирают.
А я до сих пор не знал, кто её убил.
Не потому, что не мог выяснить. А потому что не спросил. Не решился или не захотел. Придумал себе оправдание: мол, не хочу лезть в душу, не желаю бередить раны. А по правде… я просто струсил. Побоялся боли, которую мог увидеть в её глазах. Побоялся не справиться — с чужим горем, с правдой, которая могла оказаться страшнее вымысла.
Но разве так поступают с теми, кто тебе дорог?
Мне стоило проявить участие. Надо было узнать и разделить с ней это страдание. Сказать ей: я рядом, если хотите рассказать. Или — не говорите, если слишком больно, но я всё равно здесь. Это и есть близость. Не проживать чужое, а быть рядом.