— И не стоит менять привычки, — оборвала меня Людмила Фёдоровна. Голос её стал чуть жёстче от проверенной временем прямоты. — Не хватало ещё, чтобы ты принялся лицемерить. Со мной не надо любезничать. Будь собой, некромант.
Я повернулся к ней, но она уже смотрела на меня. И я вдруг осознал, как легко ей удаётся находить для меня правильные слова.
Несмотря на то что она давно уже перестала быть мёртвой, в её взгляде всё ещё жила та тишина, что приходит с другого берега. Не жуткая, не давящая, а трезвая. В её глазах было знание. И это знание пробирало до костей.
— Мало кто способен прощать… — начал я, не глядя на неё.
— Брось, — фыркнула Людмила Фёдоровна. — Это не так уж и сложно. Просто берёшь — и перестаёшь желать убить мерзавца, который причинил тебе боль.
Я чуть повернул голову. Она сидела прямо, руки сложены на коленях, голос звучал спокойно, как будто говорила о погоде. Но я знал, что за этим стояло гораздо больше.
— Но продолжаешь помнить обо всём, — добавила она уже тише, почти устало.
— А надо ли помнить подобное? — спросил я.
— Опыт, Павел, — сказала она, и в её голосе зазвенела та самая твёрдость, которая делала ее Виноградовой. — Это единственное, что стоит собирать и хранить. Не антиквариат, не воспоминания, не сожаления. Опыт. А если ты сделаешь глупость и забудешь прошлое, то будешь обречён повторять одни и те же ошибки. До тех пор, пока не выучишь урок. Или не погибнешь.
Я опустил взгляд, на мгновение замолчал. Потом тихо сказал:
— Вы не совершили ошибку.
Она посмотрела на меня. Взгляд был долгим, благодарным, но всё равно — не прощающим самой себе просчета.
— Меня обманули, — сказала она. — Да. Но я позволила этому произойти.
Яблокова покачала головой, и этот жест был не о горечи, а о принятии. Как будто она уже давно договорилась со своей болью. Не выкинула её и не переболела. А просто — приняла. Как шрам на коже лба. Как часть себя.
И в этот момент я вдруг понял — прощение, о котором она говорила, начиналось не с другого человека. А с себя. И что, возможно, именно это труднее всего.
— Это мой промах, — тихо сказала она. Голос её был ровным, почти бесстрастным, но за каждым словом чувствовалось напряжение. — Я должна была рассмотреть в Родионе червоточину. Но… в те времена мы оба были другими. Моложе, голоднее, порой беспринципнее.
Она не смотрела на меня. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль.
— Я любила Родю… Родиона, — сказала она после паузы. — А он… он считал, что любил меня.
На губах появилась горькая улыбка.
— Разница была в том, что у него нашлось кое-что более ценное, чем женщина, которой он когда-то пообещал вечность.
Мне нечего было ответить. Слова будто бы иссякли. Всё, что я мог бы сказать, показалось бы жалким — или хуже того, фальшивым.
Я хотел взять её за руку, чтобы она почувствовала: я рядом. Но не решился.
Потому что в какой-то момент понял: я могу сломать ее этим прикосновением. Она сидела рядом с прямой спиной, с сухими глазами, с этой ироничной, почти вызывающей усмешкой. Такая же как и всегда. Вот только я видел через зеркало ее лицо в доме своего убийцы. И никогда не смогу забыть то выражение обреченности и обиды. То, что она всегда скрывала.
И сейчас она не плакала, не жаловалась. Просто говорила о том, как в жизни бывает: когда ты отдаёшь сердце, а тебя в ответ предают и убивают.
Между нами закачался жар. Вечер становился душным. Лепестки белых роз начали медленно темнеть по краям, превращаясь из свежих в хрупкие, ломкие, коричневые. От Людмилы Федоровны тянулся горячий воздух. Она не замечала, как ее сила скользит под кожей и пытается выбраться наружу.
Лишь бесстрашный полосатый кот подошёл к нам. Мягко, беззвучно, как умеют только кошки, он запрыгнул на скамью и, не дожидаясь разрешения, устроился у Яблоковой на коленях, свернувшись пушистым клубком.
— Прянечка, — тепло произнесла Людмила Фёдоровна, и уголки её губ впервые за вечер приподнялись по-настоящему. — Ты ж моя радость.
Она провела ладонью по его спине — медленно, вдумчиво, будто возвращала себя в равновесие. Пряник замурлыкал, наверняка понимая, что его кошачья миссия выполнена. Воздух вокруг стал свежее. Я оттянул воротник рубашки, осознавая, что мы были очень близки к тому, чтобы просить Евсеева принести огнетушитель.
— Я не виню его, — продолжила Людмила Федоровна чуть слышно, почти в пространство. Но я знал, что говорит именно мне. — Родион сделал свой выбор. Имел право.
Она замолчала, всё так же продолжая гладить кота.
— Быть может, я поступила бы так же, — добавила она спустя мгновение. — Этот Рипер, тот, кто уговорил Родиона предать меня, он темная личность. Я понятия не имею, в каком месте я перешла ему дорогу. Но точно знаю, что причина у него была. Времена были лихие. И я никогда не утверждала, что жила святошей. Может я мешала его делам. Или сунула нос куда не следует. Предложи мне кто-то подобную сделку в те времена… кто знает? Я бы тоже могла согласиться и замараться в убийстве.