Я осторожно притянул её ближе. Она не сопротивлялась. Просто прижалась к моей груди щекой и замерла. И в этот момент я понял: она приняла мой путь. Не потому что ей легко, а потому что она сильная. Сильнее, чем я думал. И потому что любит. Мне ужасно хотелось сказать ей о своих чувствах. Но отчего-то показалось, что если я сделаю это сейчас, то все испорчу. Отравлю этот момент болью и страхом. И не смогу потом все исправить.
— Я не заслужил такую, как вы, — тихо прошептал я, надеясь, что сейчас этого хватит.
Девушка хмыкнула, но не стала ничего отвечать. Мы так и сидели. Без слов. А за окном начался дождь, будто всё, что не мог сказать я, говорил он — каплями по карнизу, ритмично, ласково, как сердце, которое всё ещё билось. Ради неё. Ради нас.
— Пойдёмте ужинать, — тихо предложила девушка, когда из-за двери донесся звон ложек.
— Что на ужин? — глухо уточнил я, совершенно не испытывая аппетита.
— Что-то горячее, — вздохнула моя невеста и подняла ко мне лицо. — Фома ужасно волнуется. Думает, что на самом деле вам хуже, и Лаврентий Лавович схалтурил. Хотя призраки его успокаивают. Но вы же знаете нашего Фому. Он пока сам не увидит — не успокоится.
— Мне надо одеться. Не идти же в пижаме… — смущенно пробормотал я.
— Бросьте, вы дома. И тут все свои. Вот завтра вы можете снова начать быть важным адвокатом. А сегодня…
Я мягко погладил ее по щеке.
— Главное, не помереть в пижаме. А то меня потом Яблокова будет изводить этим до конца времен.
Я медленно поднялся, сунул стопы в тапки. Арина быстро шмыгнула в ванную комнату и вернулась с расческой. Она наскоро привела мои волосы в порядок.
— Так лучше, — усмехнулась она и направилась к двери.
Я вышел из комнаты, придерживаясь за стену. Ноги всё ещё казались чужими и тяжёлыми, как после долгой лихорадки. Но около меня была опора — крепкая, живая. Арина Родионовна шагала рядом, не обгоняя и не подталкивая. Её пальцы лежали на моём локте крепко, но бережно. В глазах ее не было ни тени жалости. Только спокойная решимость. Та самая, что не требует слов и сильнее любого охранного плетения.
Кухню наполнял мягкий, почти вечерний свет. Лампа под потолком горела ровно, отбрасывая тёплое золотистое сияние на старые, полированные временем доски стола. За столом уже собрались. Кроме живых здесь топтались призраки, которые при виде меня заулыбались.
Яблокова хлопотала у плиты. На ней был передник с голубыми цветочками, а волосы собраны в привычный узел — упрямый, как она сама. На лоб выбивалась прядь, и она отбрасывала ее от лица, пока ловко нарезала пучок зелени на деревянной доске.
Из кастрюли, стоящей на огне, доносился запах чего-то томлёного, мясного, с ноткой чёрного перца и сливочного масла.
Бабушка — вся собранная, в своем привычном строгом платье и с неизменной чашкой чая стояла у окна. Фома нахохлился в углу, рассматривая собственные пальцы.
Лаврентий Лавович сидел на стуле, натирая салфеткой ложки, выложенные в ряд на краю стола. Он поднял голову и, увидев меня, прищурился с улыбкой:
— А вот и наш герой.
Фома отлип от спинки стула, потянулся было встать, но потом только дёрнулся, как совестливый мальчишка, который не знает, нужно ли бежать навстречу или делать вид, что ничего особенного не происходит.
— Осторожно, — шепнула Арина, и мы вместе подошли к столу. Она помогла мне опуститься на стул.
Я сел, и стол вдруг показался непривычно большим. Словно за эти несколько дней он сделался выше, шире. А может, я после последних событий стал меньше. Передо мной тут же появилась тарелка. Глубокая, с золотистым ободком по краю, а в ней блестел масляными каплями наваристый суп. Домашняя еда, которая не лечит раны, но возвращает к жизни.
Никто не спрашивал, как я. Не смотрел с жалостью. Не напоминал о случившемся. Никто не делал вид, что сегодня особый вечер. И в этом было всё — забота, понимание, принятие. Всё продолжалось, будто я просто вернулся после долгой прогулки.
— Фома, ну рассказывай, — попросила Яблокова, разливая чай по чашкам. — Что за история у тебя случилась сегодня на рынке?
Питерский хмыкнул, как будто ждал этого вопроса.
— Да что рассказывать… Я, значит, за мясом пошёл. Подхожу — улыбается один такой. Говорит: еще теплое. А сам глазки в сторону. Я говорю: дайте лопатку. А он мне тычет — серое, прожилками. Я как понюхал — чуть не окосел. А он: «Это особая порода, благородное мясо, свежее, утреннее». Я ему: «Это утро было два дня назад». Продавец хотел было скандал закатить, а ему другой торгаш шепнул, что не стоит ругаться с помощником некроманта. А не то его мясо назавтра уйдет прямо с прилавка.