– Пожалуйста, – попросила она, – будь со мной нежен.
Потом мы несколько раз медленно поцеловались, всякий раз чуть отстраняясь, чтобы взглянуть друг на друга. Стояла такая тишина, что было слышно, как течет под мостами вода.
– Пойдем ко мне, – сказал я.
Мы снова оказались в тени, и снова из тени раздался ее голос – сначала почти мрачный, потом искрящийся.
– Ты с ума сошел? – ответила она, смеясь. – Я не хочу заниматься любовью, ты разве еще не понял? – Она в последний раз легонько поцеловала меня в губы и сказала, хватая меня за руку: – Пошли, нам обоим полезно прокатиться.
– Ты сердишься? – спросила она, садясь в машину. – Не говори, что нет, прекрасно видно, что ты страшно сердит.
Она по-прежнему улыбалась, и если делала это, чтобы меня разозлить, у нее получилось. Не сказав ни слова, я достал с заднего сиденья Пруста. Судя по всему, книжку в руки не брали.
– Хочу кое-что увидеть, – вдруг объявила она, сворачивая к реке.
Направилась к кварталу, построенному в стиле Умберто Первого, и остановилась перед окруженной просторным садом двухэтажной виллой.
– Чувствуешь? – спросила, выходя из машины. – Это сирень.
Я хорошо знал этот запах, как хорошо знал и виллу. Виллу Сант'Элиа. Проезжая здесь в последний раз несколько лет назад, я заметил красное объявление о сдаче в аренду. Рамы перекрасили, сад выглядел куда ухоженнее. Все дышало спокойствием и сдержанностью, чего в мое время не было; вилла смотрелась совсем иначе. Теперь она мне не понравилась.
– Ну что, это, конечно, не Комбре, но вполне приемлемая замена, тебе так не кажется? – спросила Арианна. – Когда живешь в таком доме, хочется только слушать музыку, ухаживать за сиренью и варить варенье.
С музыкой она более чем угадала, но я не стал ничего рассказывать о рояле Сант'Элиа, к тому же в эту секунду над крыльцом зажегся фонарь. До нас долетел хорал Баха. Арианна прислушалась, вскоре на крыльце показался мужчина в рубашке. Высокий, проворный, с полукругом седых волос вокруг шишковатого затылка. Похож на Пикассо, только выше, моложе, жестче. Он постоял, оглядываясь, затем негромко свистнул. Из глубины сада сразу послышался шум гальки и лай, появились два дога, рванувшие вверх по ступенькам.
– Тихо, – сказал мужчина, сдерживая их напор. – Тихо! – повторил он резче; собаки сели, нетерпеливо поскуливая, пока он не протянул им угощение. – А теперь пошли прочь!
Собаки топтались на месте, а лившийся через открытую дверь баховский хорал становился все громче.
– Прочь! – повторил мужчина; собаки удалились, оглядываясь на него с бесконечной тоской, но он уже отвернулся, мгновение – и все кончилось: мужчина, собаки, свет, музыка.
Я взглянул на Арианну.
– Я приезжаю сюда каждый вечер, – призналась она.
– Зачем?
– Не знаю. Наверное, это такой ритуал, а с ритуалами живется спокойнее. Некоторые из-за этого ходят в церковь. А я приезжаю сюда.
– Кто это?
– Так, один художник.
– Для хорошего художника он слишком похож на Пикассо, – сказал я и в то же мгновение вспомнил увеличенную фотографию Пикассо на стене ее комнаты. Черт, значит, она повесила ее вовсе не из-за Пикассо. Меня переполняла ярость.
– Подбрось меня до машины.
– Прости, – удивилась она, – но тебе не кажется, что еще рано?
– Нет, я устал. А самоублажением займешься одна.
Ее взгляд стал напряженным.
– Мог бы обойтись без грубостей.
– Да, мог бы, – согласился я.
Больше ничего не сказал. Она тоже села в машину и резко тронулась. Когда мы добрались до старушки–«альфы», я сразу пересел, даже не попрощавшись. Арианна хотела что-то сказать, но передумала, хлопнула дверцей и рванула с места так, что завизжали колеса. Я же сидел в машине и смотрел, как она исчезает в конце улицы. Я был на пределе, если что, и направился прямо домой, чтобы не зависнуть в каком-нибудь баре. Первым делом включил радио, освободил от вещей кресло, придвинул его к настольной лампе, закрыл подушкой место, где сиденье было продавлено, положил сигареты так, чтобы легко до них дотянуться, и раскрыл книгу, стараясь подчиниться убедительному внутреннему голосу, которым мы читаем про себя. Если наши души непохожи, значит, и внутренние голоса непохожи; если они одинаковы, значит, и голоса одинаковы. Так или иначе, у каждого есть совершенный, никогда не фальшивящий, нетренированный голос – возможно, он был у нас еще до того, как мы с криком появились на свет.
Когда в дверь позвонили, мне показалось, что дом рушится. Эхо электрического разряда сейсмической волной распространилось в тишине. Я пошел открывать с колотящимся сердцем. Арианна стояла за дверью и улыбалась так, будто я был стариной Богартом.