– Вот это рев! – сказала она, указывая на звонок. – Я позвонила в единственную квартиру без имени жильца. – Зайдя в прихожую, оглядела себя в зеркале. – О! – воскликнула она, встряхнув волосами. – Я очень красивая. Ты не находишь?
Я не ответил, она пожала плечами и прошла в комнату, глядящую на долину.
– Вот, значит, где ты живешь, – сказала она, осматриваясь.
Вокруг царило запустение: из стен торчали розетки, ремни жалюзи свисали до самого пола, по углам – горы газет, телевизор почти погребен под кучей грязных рубашек. На дверных ручках висела пара штанов. Я снял их и швырнул за кресло, но она заметила, вышло только хуже.
– Вот, значит, где ты живешь, – повторила Арианна, продолжая осматриваться. – Не квартира, а берлога. Тебе никто не помогает? Прислуга или кто другой? – Она присела на кровать. – Ты что-нибудь скажешь или как?
– Да. Не нравится – можешь уйти.
Она напряженно застыла на мгновение, затем взглянула на свои странные часы.
– Прости меня, знаю, для визитов уже поздно.
Я заметил, что она успела снять туфли, ей пришлось встать, чтобы поискать их под кроватью. Тогда я подошел и обнял ее со спины. Она не пошевелилась.
– Я пришла переспать с тобой, – сказала она хрипловато.
Мы замерли неподвижно, ожидая, пока что-то случится, один из нас сделает следующий шаг. Наконец я раскрыл объятия, и она, поколебавшись, начала раздеваться. Не глядя на меня, быстро, словно она одна и ложится спать. Когда она сняла трусики, у меня екнуло сердце, впервые в жизни я смутился.
– А ты? – сказала она, натягивая простыню.
Я присел рядом.
– Ты еще сердишься? – ласково спросила она.
Я покачал головой; мои глаза помнили сияние ее тела, я робел. Прежде чем начать раздеваться, погасил свет, а когда лег рядом с ней, рядом с маленьким крепким телом, не дотрагиваясь до него, вдруг почувствовал себя ужасно несчастным.
– Погладь меня, – негромко попросила она, пока радио доносило до нас стенания внешнего мира, – просто погладь, и все.
Я положил ладонь на ее маленький плоский живот, но не смог и пальцем пошевелить. Я был заледеневший, несчастный, во мне не было ничего, ни капли тепла, о котором я мечтал больше всего, – щемящего тепла, которое зародится в животе, разольется по всему телу и подтолкнет к ней. Оттого что она говорила тихо, почти умоляя, было еще хуже. Это не приближало ее, а делало совсем далекой, недостижимой, я чувствовал себя заледеневшим, застывшим, переполненным печалью. Радио еще долго то трещало, то бормотало, то передавало музыку. Когда я поднялся его выключить, было совсем поздно. Арианна сидела на постели. Поджав ноги, прижавшись спиной к стене, молча смотрела на меня. Тогда я сел напротив, и мы долго, внимательно разглядывали друг друга, потом снова легли. Но ничего не изменилось, в конце концов она уснула.
На рассвете посвежело, деревья в долине наполнились птичьим пеньем. Арианна проснулась, мы лежали и слушали птиц, в комнате постепенно светлело. Потом она встала, собираясь одеться.
– Лежи, лежи, – сказала она мне и, как обычно, легонько поцеловала в губы.
Но я подошел к выходившему во двор окну, чтобы еще раз увидеть ее. Она шагала к калитке, чуть сгорбившись, чтобы солнце не светило в глаза. Повозилась с замком, села в машину и уехала. А я вернулся в комнату, глядящую на долину. При виде разобранной постели внутри все сжалось, я сорвал простыни и заново все аккуратно застелил. Но от постели пахло Арианной; я пошел заварить чай.
Пока я ждал, когда закипит вода, включил радио. Передавали старые песенки и новости со всего света. В целом весь свет пребывал в добром здравии.
5
Разбудила меня тишина. Комнату заливал свет, но, хотя был почти полдень, из открытых окон не доносилось ни звука. Что-то еще произошло ночью – что-то, что неумолимо продолжалось. Я встал с постели и пошел на балкон. Долина молчала под грузом прозрачного, неподвижного неба, воздух застыл, словно в ожидании предзнаменования. Я не сразу понял, что дело в жаре. Затем сообразил, как поступить. Странно, что смена времен года рождает желание оказаться в другом месте. Возможно, меняется воздух, наводя на мысль о другом климате, возможно, мы осознаем, что время идет, а сами мы топчемся на месте, – так или иначе, всякий раз, когда погода менялась, меня тянуло поднять паруса. Чаще всего я ничего не предпринимал. Однако тем утром все-таки решил их поднять. Сложил в маленький чемодан несколько рубашек и книг и за завтраком стал размышлять, куда бы поехать на имеющиеся деньги. Их было немного – и денег, и подходящих мест. Кстати, подходящих мест оставалось все меньше.