– А я говорю – «да».
– А Стреза что говорит? – поинтересовался я.
Потом ясно услышал, что она перестала дышать. Раздался почти плачущий голос:
– Кто тебе сказал? – спросила она с отчаяньем.
В это мгновение из комиссариата появился Грациано. Он улыбался и махал рукой, словно прося не аплодировать.
– Я их обманул, – сказал он, садясь в машину.
– Как тебе удалось? – поинтересовался я.
– Попросил у них прощения. Ну, где отпразднуем вновь завоеванную свободу?
– Я – домой, – сказала Арианна, глядя прямо перед собой с дерзким видом.
– Почему? – удивился Грациано, но ему не ответили; спустя некоторое время он сказал: – Ладно, раз так. – И закурил.
До пьяцца дель Пополо никто не проронил ни слова. Арианна подождала, пока я выйду, по-прежнему глядя прямо перед собой. Грациано немного поколебался, пожевал сигару и тоже вышел. Потом стоял и смотрел, как маленькая английская машинка исчезает в дальнем конце площади.
– Ладно, – повторил он, – лучшие всегда уходят первыми.
– Давай присядем, – сказал я, указывая на обелиск.
На площади было пусто, слышалось журчанье фонтанов. Мы сели, повернувшись спиной к Пинчо.
– Что с тобой, Лео? – спросил Грациано.
– Устал, – ответил я, – очень устал.
– Все устали, – сказал он, – что поделать? – Потом вытащил из кармана скотч, сделал долгий глоток, с отвращением взглянул на бутылку. – Что-то бодрящее все меньше бодрит. – Засунул бутылку обратно в карман. – Вот беда, – прибавил он, вновь обводя взглядом пустынную площадь, – похоже, я тоже влюбился в Арианну.
8
Настал август, черный месяц. Под смертоносным солнцем город превратился в пустыню: безлюдные улицы, гулкие площади с покрытой раскаленной пылью брусчаткой. Воды не хватало, фонтаны трескались, являя признаки дряхлости – гипсовые заплатки, торчащие из щелей пожухлые кустики. Коты прятались в тени автомобилей, люди показывались на улице ближе к вечеру, чтобы в ожидании ветерка потолкаться у прилавков с арбузами. В газетах писали, что это самое жаркое лето за последнее десятилетие.
Для меня же это был самый ненавистный месяц. Друзья разъехались, траттории закрыты – хоть с голоду помирай; у кого взять в долг, чтобы дотянуть до сентября, – непонятно. Хотя в этом году у меня была работа, опустевший город не должен был бы меня пугать. Но я остался совсем один. Об Арианне никаких вестей, Грациано наверняка отправился в свой круиз, семейство Диаконо перебралось в дом у моря. Иногда я все равно набирал их номера, воображая, как в пустой квартире звонит телефон. Спал до полудня, потом отправлялся в бассейн – валялся у воды и читал. Два постоянных посетителя играли в шахматы, иногда я бросал вызов победителю, но партии выходили скучные. Ближе к четырем возвращался домой – отдохнуть и поесть фруктов, пока не наставал час отправиться в редакцию. Пару раз, поднимаясь по лестнице, слышал телефонный звонок, но не успевал ответить. А потом однажды телефон зазвонил, когда я отпирал дверь. Я поднял трубку. Раздался незнакомый голос. Мне сообщили, что Грациано умер.
Когда я прибыл, дежурный полицейский в больнице встал и уселся обратно только после того, как я опустился на стул. Полицейский был крайне любезен. Разговаривал, как и полагается в таких случаях. Сказал, что Грациано скончался утром, в одиннадцать часов, пробыв два дня в коме. Они разыскивали меня с тех пор, как он попал в больницу: при нем нашли записку, где было сказано, что, если с ним что-то случится, надо связаться со мной. Они звонили много раз и уже решили, что меня нет в городе. В тот раз, когда я ответил, полицейский позвонил мне сам, по собственной инициативе: ему было досадно, что человек может умереть один, как уличный пес. Я поблагодарил его. Не стоит, ответил он. Я спросил, как это произошло, и он рассказал, что в понедельник днем Грациано нашел консьерж – тот лежал в углу двора, под окном гостиной. Нашел случайно: в те дни почти никого из жильцов в городе не осталось, консьерж зашел полить цветы в квартире, хозяева которой отбыли на отдых. Несчастье случилось вечером в воскресенье, спустя несколько часов после отъезда жены Грациано и ее дочерей. Консьерж слышал звук удара, но не придал этому значения – решил, что шум донесся из соседнего дома.
Значит, Грациано, еще живой, всю ночь и весь день пролежал в вымощенном камнями дворе. Я хорошо помнил эти камни – маленькие, овальные, между ними пробивалась трава. «Мы два дня пытаемся найти жену, – объяснил полицейский. – Не знаете, где она может быть?» Я ответил, что она наверняка уехала в круиз, он все записал, потом спросил, есть ли у Грациано другие родственники, как с ними связаться? «Отец», – ответил я, но, когда он собрался записать и это, пообещал, что сам его извещу. Полицейский поблагодарил и спросил, хочу ли я побеседовать с врачом. Вскрытие должно было уже закончиться. Я ответил, что хочу.