Полицейский повел меня по больничному коридору. Пациенты высовывались в окна, спасаясь от духоты. День был очень жаркий, в коридоре без толку шумели вентиляторы. Мы на мгновение остановились перед дверью с двумя створками – полицейский снял головной убор. Он был очень воспитанный. Послышалось: «Заходите». Голос принадлежал сидевшему за пишущей машинкой медбрату. За столом побольше сидел врач. Он держал в руке бумаги и обмахивался ими, как веером. Он был толстый, а толстяки хуже переносят жару, чем худые. Белый халат был надет на голое тело, в вороте проглядывала пухлая грудь без растительности. «Минуточку», – сказал врач, снимая очки и вытирая глаза платком. Заглянув в бумаги, которыми обмахивался, снова принялся диктовать печатавшему на машинке медбрату. Полицейский указал мне на стул, я сел. «Верхние резцы, – продолжил доктор, – отсутствуют вследствие удара. Перелом нижней челюсти и третьего шейного позвонка, ушиб левой ключицы с обширной гематомой, повреждение грудной клетки с переломом третьего и пятого левого ребра. Смерть наступила вследствие кровоизлияния в мозжечок. Причина: падение». Он взглянул на нас. «Невероятно, на руках никаких переломов. Обычно все пытаются закрыть лицо и ломают руки, а он – нет». Полицейский объяснил ему, кто я такой, врачу стало неловко, он предложил мне сесть, хотя я и так сидел. «Хотите его увидеть?» – спросил он.
Я не ответил, доктор подал знак медбрату, тот встал. Я тоже встал. Прежде чем попрощаться со мной, полицейский поинтересовался, займусь ли я организацией похорон, – я ответил, что да. Потом пошел за медбратом по коридору, в окна которого высовывались больные. В конце коридора была лестница, которая вела на залитый солнцем и заставленный машинами двор, – мы с трудом протиснулись между ними, направляясь ко входу в низкое, покрытое вьюнами здание. Внутри было холодно – по крайней мере, мне так показалось после нагретого солнцем двора. Дверь вела в просторное помещение. Внутри по углам были свалены простыни. В самом центре стоял только один стол, на нем лежало что-то тоже завернутое в простыню. Я приблизился. На полу виднелись темные, похожие на кровь пятна. Глядя на них, я подумал, что, прежде чем положить на стол, его тащили по полу.
Там, в простыне, лежал Грациано. Лицо было непокрыто, часть страшно вздыбленной грудной клетки тоже. Все, что мне было видно, раздулось. На мгновение я подумал, что это ошибка, это не он, он, как и собирался, уехал в круиз. Его было трудно узнать: волосы убраны назад, лоб открыт. Но я все же узнал изгиб носа, тонкие, неподвижные губы, швы от операций на животе. Подступили слезы, но я не заплакал. Чувствовал, что в дверях меня ждет медбрат, надо было сказать ему, чтобы ушел, но я не мог выдавить из себя ни звука. Тогда я протянул руку к простыне и подвинул ноги Грациано. Там, под простыней, они были холоднее, чем воздух в помещении. Освободив место, я присел на мраморный стол. «Нельзя, запрещено», – сказал медбрат. Я взглянул на него. Он был маленький, щуплый. Cобрался было еще что-то сказать, но только махнул рукой и вышел. Я был рад остаться один. От мрамора шел приятный холодок, я закурил, глядя на Грациано. «Кто там?» – спросил я, услышав, что дверь снова открылась. Среди сваленных в кучи простыней ко мне приближался монах с массивным лиловым крестом на одеянии. «Слезай оттуда, сынок», – сказал он, взяв меня за локоть. От его бороды пахло воском. На каком этаже живет Бог? Я высвободил руку. Чтобы не глядеть ему в лицо, опустил голову, сигаретный дым лез в глаза. «Попроси помощи у Господа», – сказал монах. «Я ни у кого никогда не прошу помощи, – ответил я, – в крайнем случае – прошу об одолжении». Глядя на меня, монах замер, сложив руки на животе, потом покачал головой и удалился. В тишине я услышал жужжание мухи. Видимо, она залетела, когда монах открыл дверь. Сделав пару кругов, муха села мне на ладонь. Я прогнал ее, тогда она села на грудь Грациано. Я снова прогнал ее, но она вернулась, на этот раз села ему на губы. Тогда я слез со стола, закрыл ему лицо простыней и ушел.
Старушка–«альфа» раскалилась, как печка; чтобы не обжечься, пришлось вести, не прислоняясь к спинке сиденья. Я поехал домой к Грациано. Консьерж был на месте, вне себя от отчаянья. Не мог простить себе, что, услышав шум, не пошел взглянуть. «Я ведь не знал, что в квартире кто-то есть, – объяснил он, – думал, синьор уехал вместе с супругой». Я попросил ключи и поднялся на четвертый этаж. Перепробовал все ключи в связке, пока не нашел нужный. В квартире было открыто только одно окно – в спальне. Оно выходило во двор, я не стал приближаться. Начал рыться повсюду, пока не обнаружил в прихожей, под столом для пинг-понга, телефонную книжку. Пролистал, но номера отца не нашел – видимо, Грациано помнил его наизусть или никогда ему не звонил. Зато нашел номера тех, с кем тоже был знаком, в основном шапочно, а еще номера общих друзей. Мой номер там тоже был. Я позвонил по всем номерам по телефону в гостиной, но никого не застал. Тогда сунул телефонную книжку в карман и отправился в «Коррьере делло спорт».