– Чего так рано? – удивился Розарио. – Что-то случилось?
– Да нет, ничего, – ответил я, взял телефонный справочник Флоренции и обзвонил всех Кастельвеккьо. Но все, кто подняли трубку, не имели к Грациано никакого отношения. Тогда я сделал ручкой пометку рядом с номерами, по которым никто не отвечал, чтобы перезвонить позже, и сказал Розарио, что он может идти. Думал сразу взяться за работу, но как только он исчез, понял, что совершил ошибку. Я был слишком вымотан, чтобы мириться с идиотизмом наших корреспондентов, но отступать было некуда, пришлось отвечать на звонки. Всякий раз, закончив печатать материал, звонил во Флоренцию.
Ближе к полуночи я дозвонился до отца Грациано. Он водил такси и закончил смену в одиннадцать. У него был голос старика, чем-то похожий на голос сына. Он молча выслушал все, что мне пришлось ему рассказать; когда я закончил, продолжал молчать. А когда заговорил, плакал. Сказал, что немедленно выедет, договорится в таксопарке и сразу выедет, но я объяснил, что можно выехать утром, сейчас лучше отдохнуть. Только поговорив с ним, вспомнил, что еще не звонил в похоронную контору. Нашел в телефонной книге фирму с самой пышной рекламой. Они были чрезвычайно любезны, даже ночью, в такой час, обещали, что поедут в больницу и успеют все подготовить. Больше ничего делать было не нужно. Телефоны молчали. Я подошел к окну – покурить, посмотреть на пустынную улицу и фонари. Периодически проезжала какая-нибудь машина, нарушая ночную тишину. Потом небо медленно, почти незаметно начало светлеть, пока не настал час вернуться домой.
Похороны прошли на следующий день. Все утро я проторчал у телефона с записной книжкой Грациано в руке, но никого не застал и в конце концов бросил это занятие. Его отец приехал ближе к полудню, на своем такси. Нервный маленький человечек – бледный, с покрасневшими глазами. Он захотел сразу увидеть сына, я оставил его в морге, сам ждал во дворе. Между припаркованными машинами бродили коты. На солнце вышел мужчина, вытирая лоб платком. Он был из похоронной конторы, сказал, что взять костюм, в котором Грациано был в день смерти, не получится: он выпачкан кровью. Спросил, не купить ли новый? Я ответил, что нет, и опять поехал домой к Грациано. Костюмами был забит целый шкаф. Я выбрал белый и вернулся в больницу, где вручил его потевшему мужчине. Потом уселся рядом с отцом Грациано на гранитную скамью, стоявшую у увитой плющом стены. Он смотрел на разгуливавших между автомобилями котов. «У него не было идеалов, – сказал он. – А без идеалов нельзя». Я увидел у него на лацкане серебряный нагрудный знак инвалида войны и ничего не ответил. Это его мы убили в нашем с Грациано сценарии, этого старика. Мы сидели и молча ждали, потом появился знакомый полицейский. Извинившись, протянул мне какую-то бумагу и сверток с вещами, которые были в карманах у Грациано, когда его доставили в больницу. Связка ключей, свернутые банкноты, шелковый платок с инициалами, недокуренная сигара и увядшая гвоздика, напомнившая мне про Сант'Элиа – возможно, из-за того, что стебель обрезали, чтобы вставить цветок в петлицу. Я расписался и отдал все отцу Грациано, только гвоздику засунул в карман.
Подошел человек из похоронной конторы, сказал, что все готово. Мы последовали за ним в траурный зал. От цветочных букетов шел невыносимый запах, жужжал направленный на Грациано вентилятор, воротничок рубашки колыхался. «Он без обуви», – заметил я, человек из похоронной конторы сказал, что туфли ему не передали, но он может послать их купить. Однако я снова ответил «нет». Не хотелось заставлять их ждать, но я все-таки сел в старушку–«альфу» и вернулся в его квартиру. Найдя туфли, стал искать табачную лавку. С трудом нашел открытую. Потом вернулся в морг, с туфлями и сигаретами. Отец Грациано опять сидел в тени под плющом. Я отдал туфли человеку из похоронной конторы, который еле надел их на Грациано, – я отвернулся, чтобы не смотреть, пока он не закончит. «Можно закрывать?» – спросил он. Тогда я положил в гроб пачку «Лаки Страйк».