– Отвезти тебя домой? – предложил я, но она заявила, что к Эве ни за что не вернется. – А куда тогда?
– Не знаю, – сказала она, – я думала пожить у тебя. Несколько дней.
– Нет, – ответил я.
– Ты все правильно понял? – сказала она и попыталась улыбнуться.
Город постепенно оживал. С каждым днем людей прибывало, вскоре все станет как прежде. В этом городе ничего не меняется, совсем ничего. Я сказал, что отвезу ее в гостиницу.
– Ладно, – согласилась она, копаясь в сумочке. В машине запахло сиренью. – Прости меня, – прибавила она, – мне очень жаль.
9
Я не просыхал. Как в добрые старые времена, если что. Дни текли сами собой, лето сменилось осенью, а осень постепенно сменялась зимой. Единственной пыткой, достойной инквизиции, было пробуждение: тошнота с утра – одно из самых неприятных следствий обильных возлияний, в остальном было грех жаловаться. Я по-прежнему ходил в «Коррьере делло спорт», хотя из-за трясущихся рук печатать на машинке почти не мог. Пальцы попадали между клавиш, ногти постоянно ломались. Чаще всего я неподвижно сидел перед машинкой, а диск крутился впустую. Когда барышням надоело работать за меня, они нажаловались начальству. Мастиф поначалу изобразил понимание, потом, ничего не добившись, заявил, что в конце ноября мне придется уйти. Впрочем, в мире есть справедливость: за две недели до того, как истек мой срок, истек и его. Нет, он не умер, просто в кадровой службе произошла маленькая революция – слухи о ней доходили до меня и раньше; в результате начальника сняли, его место занял Розарио. Теперь я был как у Христа за пазухой.
Вечером я ходил к синьору Сандро и, подогревшись до нужного градуса, выскакивал на улицу ругаться с полицейскими. Всю жизнь терпеть не мог людей в мундирах, а выпив, ощущал острую потребность заявить им это в лицо. Я набрасывался на всякого человека в форме, даже на водителей трамваев, хотя на втором месте после полицейских были гостиничные портье. Домой возвращался на последнем издыхании. Утром, если держался на ногах, брал сценарий фильма и обходил кинопродюсеров. Не только ради Грациано, но и ради себя самого. Я до сих пор не расплатился с похоронной конторой, которая потребовала бешеных денег. Мне не везло. Редко удавалось поболтать с кем-то поважнее секретарши, хотя с парой секретарш я вроде даже переспал. А потом однажды все-таки сумел проникнуть в кабинет продюсера.
Продюсер был молодой энергичный южанин, за душой ни гроша. Он прочитал сценарий и пришел в восторг. С ним в кабинете находился еще один человек – в джинсах и свитере, по профессии режиссер. Я видел некоторые его картины – вовсе не такие паршивые вестерны, как можно было судить по названиям, так что мы мило побеседовали. Режиссер сказал, что сценарий ему нравится, хотя его придется немного поправить, не меняя сути дела. Многое зависит от величины гонорара, осторожно сказал продюсер. Я ответил, что это не проблема, они повеселели, и мы опять заговорили по-дружески. У них даже был на примете подходящий актер – молодой поп-певец, начавший сниматься в кино. Конечно, он был слишком юн, но одно из предложений режиссера как раз заключалось в том, чтобы сделать героя лет на десять моложе.
– Я вижу его одним из нынешних волосатиков, – сказал режиссер, – этаким молодым пацифистом из приличной семьи. Тогда убийство отца становится куда символичнее.
– Пусть он играет на флейте на пьяцца Навона, – сказал я.
Режиссер прикрыл глаза, обдумывая мое предложение. Оно ему понравилось. Мы еще поболтали – все более дружески по мере того, как бутылка на столе пустела. Когда виски кончился, я подтолкнул к ним бутылку, объяснив, куда им ее засунуть и почему. Они рассвирепели и даже полезли на меня с кулаками, но я успел поднять паруса – целый и невредимый, размахивая бутылкой. Очутившись на улице, решил сдать ее в ближайший бар. Денег за нее давать не хотели, я долго повторял, что стекло – не пластмасса, оно еще ценится на бирже. Но они оказались невеликими специалистами в финансах, так что я ретировался ни с чем. Первым, кого увидел на улице, был полицейский, выходивший из дежурной машины. Когда он высунул голову, я что есть силы навалился на дверцу. Позднее я узнал, что он лишился двух зубов.
Сам же я проснулся на железной кровати – в нескольких сантиметрах надо мной нависало лицо женщины с грубоватыми чертами и терпеливым выражением, под белой шапочкой. Сразу после я почувствовал, как в руку вошла игла. В шприце была красная жидкость. Слева и справа я заметил ремни. Спросил, привязывали ли меня.