Свинцовым утром я сошел с поезда. Я был на пределе, от меня воняло железной дорогой – как всегда, когда проводишь ночь в поезде. Являться домой без чемодана, да еще в таком виде, было нельзя. Тогда я решил принять душ на вокзале. Увидев в зеркале свою рожу, понял, насколько все бессмысленно. Меня выдавали глаза – опухшие, покрасневшие, а еще щеки – дряблые, впавшие, как у старика. Я помылся, заглянул к цирюльнику, но это несильно помогло. Попытался позавтракать, но кофе был мерзкий и слишком горячий, завернутую в пленку бриошь как будто изготовили на шинном заводе, бармен походил на суетливого мойщика посуды. Потребовались все силы, чтобы не сесть обратно в поезд, а уйти с вокзала.
Я узнал запах здешнего воздуха – в Милане зимой всегда пахнет туманом и жжеными ветками. Накануне выпал снег, по краям тротуаров еще лежали обледенелые грязные кучки. Дома окутывала приглушавшая звуки прозрачная дымка, которую то и дело освещало уже заходившее солнце. Было холодно. У меня по-прежнему ныло все тело, когда я сел в трамвай – зато в Милане красивые трамваи – и опустился на блестящее, гладкое деревянное сиденье. Вокруг разговаривали со знакомой, давно забытой интонацией, люди выглядели бледными, понурыми, готовыми к ежедневной смертельной борьбе.
Потянулись улицы родного квартала. С того времени, когда я здесь жил, появилось много новых магазинов, улицы я узнавал почти исключительно по названиям. Тем утром я острее обычного замечал перемены, и все же кое-что медленно проступало из прошлого: остерия с зеленой вывеской и белой фигуркой танцовщицы, китайские магазинчики, табачная лавка, куда забегали поболтать и причесаться проститутки, – все это сопротивлялось, выдерживало натиск новых магазинов с их блестящими витринами. Потом я вдруг вообще перестал что-либо узнавать. Куда делась уродливая барочная церковь? Я решил было, что у трамвая изменился маршрут, и невольно начал читать названия улиц. Названия были те самые, но церкви больше не было – и не только церкви, как я обнаружил, выйдя из трамвая, но и холма перед моим домом. Поросшего деревьями холма, с гранитными лестницами и длинными спусками – когда я был маленьким, а зимы – долгими и студеными, я с них катался и однажды сломал руку. Холм исчез. Его сровняли с землей, на его месте построили невысокий крытый рынок. Но опешил я не из-за этого. А из-за того, насколько быстро это произошло – меньше чем за год. Сойдя на остановке, я побродил по рынку. Там было полно всего, особенно фруктов и составленных по углам елок, от которых удивительно пахло лесом. Купил винограда, начал жевать. Ягоды были холодными, зубы ныли. Я смотрел на свой дом. Он совсем не изменился, но я по-прежнему ничего не чувствовал. Все портила улица. Раньше она была чистенькой, а теперь превратилась в черт знает что. Я выкинул общипанную кисть и уже собрался перейти дорогу, направляясь домой, но остановился.
Из подъезда вышел отец. Я хотел было его окликнуть, потом решил пойти за ним, как ни в чем не бывало подхватить под руку, устроить ему сюрприз, – но не сдвинулся с места. Внешне он не изменился – грузное тело в пальто, уверенный, пружинистый шаг, – но я-то знал, что, заглянув ему в глаза, обнаружу, что он постарел. Я так и стоял, пока он подходил к машине. Открыл дверцу, обернулся к дому. Я посмотрел в ту же сторону и увидел в окне маму. Он махнул ей рукой, прощаясь и одновременно веля закрыть окно, чтобы не замерзла, но она не шелохнулась и все улыбалась, в свою очередь маша ему рукой, чтобы уезжал. Я никогда не видел этого ритуала. Возможно, он возник, когда они остались одни. Отец сел в машину, терпеливо подождал, пока прогреется мотор, – так проявлялось поразительное уважение к вещам. Все это время мама стояла у окна, которое она все же закрыла, поэтому я не мог ее разглядеть, понять, как она. Когда машина, чихая, наконец-то двинулась и поехала к перекрестку, мама в окне тоже исчезла.
Я по-прежнему не мог шелохнуться. Прежде никогда не видел их такими безмятежными. Они, конечно, не думали обо мне, зачем же их беспокоить? До Рождества оставалось два дня, наверняка они уже все подготовили для праздничного обеда с дочерями, их мужьями и детьми. Все достойные люди, при чем тут я? Я уже чувствовал на себе молчаливые взгляды отца, слышал мамины вопросы и комментарии сестер с высоты скромного и невыдающегося, но уважаемого положения – с вершины, где они свили гнездо. Я так давно уехал, зачем же являться прямо на Рождество? И все-таки следовало что-то сделать, хотя бы подвигаться. Было слишком холодно, чтобы стоять на месте. Я решил поискать гастроном, долго бродил, пока не попался подходящий. Внутри убранство было пышнее и богаче, чем в соборе. Я заказал бутерброд с горячей сарделькой, попросил положить в него квашеной капусты и горчицы, потом, жуя на ходу, направился на вокзал. Сардельки были просто объедение. Ради них одних стоило приехать в Милан, если что. Странно, но мне не было грустно. По крайней мере, не очень. Чувствовал, что лопухнулся, это да. Потом сел в трамвай. Если повезет, думал я, мне попадется в вокзальном киоске хорошая книжка и не слишком забитый поезд. Мне повезло. Книжка оказалась хорошей, поезд – почти пустым. Грусть навалилась, когда он тронулся. Когда я понял, что, отправься я в другом направлении, в любом другом направлении, ничего бы не изменилось.