– Грациано умер, – ответил я.
– Ой, господи, да ты что, как жалко, он был одним из наших.
А то. Я уже собирался раз и навсегда объяснить Глауко, что я о нем думаю, как появилась Серена с красным халатиком в руке.
– Ты сохранил эту тряпку? Почему ты его не выкинул? – спросила она и поцеловала меня в губы.
Было все тяжелее выносить их присутствие, я уже пожалел о том, что сказал, будто номер в гостинице освободится только на следующий день, но надо было что-то придумать с книгами и одеждой, так что еще один день мне точно требовался. Чтобы избавиться от их компании, я поехал в «Коррьере делло спорт», хотя у меня был выходной.
Вечером, когда я вернулся, они смотрели телевизор. Починили его в тот же день. Я посидел с ними ровно столько, сколько ушло на то, чтобы выкурить сигарету, и удалился к себе. Впервые закрыл дверь. С трудом уснул: с тех пор как завязал, я страдал от бессонницы. Было слышно, как они ходят по квартире – то в ванную, то по коридору; потом, недолго, их голоса – Серена смеялась, он обозвал ее дурочкой. Наконец они тоже закрыли дверь спальни. Вскоре заскрипели пружины матраса. Тогда я включил свет и решил почитать. Когда Серена пошла в ванную, она наверняка заметила сочившийся из-под моей двери свет, потому что захихикала.
Рано утром Глауко ушел искать съемную мастерскую, Серена принесла мне кофе в постель. На ней был красный халатик, распахнутый на груди.
– Ну-ка подвинься, – велела она, усаживаясь на кровать, пока я пил кофе. – Зачем ты его сохранил? – Она теребила край халатика.
– Думал, тебе пригодится.
– Эта тряпка? – спросила она со смехом. Потом погладила одеяло. – Вид у тебя неотдохнувший.
– Я мало спал.
– Я тоже мало спала, – сказала она.
– Наверное, устала с дороги, – сказал я, вспомнив, как два года назад обнял ее, стоя среди чемоданов.
– Можно и так сказать, – ответила она, посмеиваясь.
Тогда я объявил, что еще не все книги собраны, – намекнул ей, что пора поднимать паруса. Она помедлила в нерешительности, пожала плечами и опять засмеялась.
– Странный ты, – сказала она. – Из приятелей Глауко ты всегда был самым странным.
Оставшись в одиночестве, я заглянул в чашечку с кофе. На донышке еще оставалось немного, я допил. Потом опять растянулся на постели и стал слушать шум экскаваторов.
10
Из всех гостиниц, где когда-либо останавливался, больше всего я любил гостиницу за Кампо-деи-Фьори. Нравилось возвращаться туда вечером, проходя тесными улочками, пересекая молчаливые пустынные площади. Это было древнее каменное сердце города, возведенное пять столетий назад прозорливыми архитекторами по приказу суровых пап; целый сонм зажатых между домами церквей тянул ввысь травертиновые гребни, напоминая о том, сколь безжалостны небеса. Днем район походил на муравейник, но вечером чувствовалось, что мы ниже реки, каменные таблички на стенах указывали, докуда в прежние времена поднималась нахлынувшая на город вода. Теперь, когда берега реки укрепили, район словно высох. По стенам домов тянулись заметные трещины, штукатурка отваливалась; идя по улице, можно было заглянуть в окно и увидеть осыпающиеся расписанные потолки. Ремесленники в лавках как будто вечно что-то чинили.
Я часто виделся с девушкой, которую звали Сандра. Ей было двадцать два года, мы встречались на пьяцца Навона и отправлялись ужинать или в кино. Она очень любила авторское кино, но обычно показывали фильмы, которые я уже видел, и когда я в конце концов поставил ее перед выбором – авторское кино или я, – она выбрала авторское кино. Еще я каждый день ходил в «Коррьере делло спорт», хотя больше не работал с Розарио. Статья, которую я написал, заменив приболевшего коллегу, открыла мне двери редакции. Я не видел причин отказываться, но Розарио обиделся: теперь я занимался тем, о чем он сам всегда мечтал, и к тому же зарабатывал больше него. Я сожалел о том, что друг стал со мной холоден, ведь он помогал мне в самые тяжелые минуты, поэтому я старался как можно чаще наведываться к нему в отдел. Но он только сильнее злился, так что я перестал приходить.
Весной редактор, занимавшийся теннисом, напечатал интервью с Ливио Стрезой. Тот решил опять выступать на турнирах, и редактор задавался вопросом, можно ли чего-то добиться в сорок лет, после долгого перерыва. Турнир проходил в Риме, я следил за ним по хронике, которую публиковала наша газета. Ко всеобщему удивлению, Стреза отлично играл и, благодаря небольшому везению, вышел в финал, где ему предстояло сразиться с двадцатилетним поляком, выбившим из борьбы сильнейшего претендента на победу. Я подумал-подумал и решил пойти на матч.