Я же, запутавшись в одеяле и оказавшись на полу, пыталась быстрее выбраться из своей мягкой ловушки.
Из-за двери послышались достаточно громкие крики:
— Лия, мать твою! Я говорил, что не хочу сюда приходить. Мало того, что с утра, так ещё и перед самым отъездом.
— Во-первых, не только мою мать, но и твою — а значит мать нашу. Но это не главное. А во-вторых, девчонки — мои подруги, и меня мало волнует, что ты там хочешь, а что нет, Кирюша.
После этих слов я уже представила скривлённую рожу Трубецкого и рассмеялась во весь голос.
— Вот видишь, — сказала Лия, — Они там. Как я и говорила. Можно войти, девчонки?
— Заходите! — крикнула я, с другой стороны.
Дверь отворилась и на пороге оказалась бодрая и цветущая Лилиана (даже нам иногда непривычно было называть её полным именем. Обычно только Ксения Александровна обращалась к ней так, но иногда, чтобы позлить нашу белокурую разноглазую красавицу, мы могли припомнить её полное имя — оно ей категорически не нравилось), а также угрюмый и сонный Кирилл.
Перед ними открылась не самая красивая картина — я, лежащая на полу и пытающаяся выбраться из оков одеяла, и Татьяна, которая наконец-то вылезла из шкафа и озадаченно смотрела на меня.
— Так вот почему ты не открыла, — пробубнила Сова, помогая мне выбраться из западни. — Я уже хотела выписать тебе подзатыльник.
— Ты была слишком занята! — рявкнула я.
— И чем же? — поинтересовалась Лия.
Она была одета совсем по-простому, не так как обычно. Но даже так, в обычных голубых джинсах и белом вязаном свитере — она выглядела потрясающе, будто сошла с обложки какого-нибудь модного журнала. Её пряный аромат, с нотками красного перца, заполнил комнату, скрещиваясь с запахом обезболивающих мазей, которыми Татьяна натирала все свои кости. От Лии уже веяло новогодней атмосферой и вечерними посиделками перед камином.
Кирилл же, как обычно, натянул спортивный костюм, особо не заботясь о своём внешнем виде. Как бы мать и сестра не старались привить ему чувство вкуса в одежде, но Трубецкой не готов был променять свой наряд. Поэтому на всех важных мероприятиях, выражал глубочайшее недовольство по поводу своего официального брючного костюма, мечтая поскорее сменить туфли на кроссовки, а рубашку — на помятую футболку.
— Она устроила поход по шкафным полкам. Видимо туда завезли последнюю коллекцию, — съязвила я, показывая Татьяне язык. — Ну что? Откопала что-нибудь хорошенькое?
Татьяна лишь лукаво улыбнулась, намекая, что выскажет всё что думает об этой ситуации чуть позже.
Пока девочки помогали мне выбраться из одеяла и застелить кровать, Трубецкой зашёл к нам в комнату и рухнул на застеленную, хоть и повидавшую активную тряску — после наших прыжков — кровать Совиньковой и начал искать что-то под ней.
— Ты ничего там не найдёшь, — строго сказала Татьяна. — Тайник опустел.
— Твой может и опустел, а мои запасы должны были остаться. Или ты их тоже умяла? Тогда понятно почему я почувствовал лишние килограммы, когда поймал тебя с выброса.
Лия бросила на Кирилла предупреждающий взгляд, из-за чего тот резко умолк и продолжил свои поиски.
На самом деле, разозлить Трубецкую было практически невозможно. Она была настолько спокойной и умиротворённой, что никто не мог даже представить какую ересь нужно было сморозить, чтобы она хотя бы повысила голос. Однако Кирилл прекрасно знал свою сестру в гневе. Он говорил, что в порыве ярости, она намного хлеще их матери. И вообще, Лия в гневе — это самое страшное, что придумало человечество. Если поставить перед Кириллом выбор — кого он боится больше — мать, Славянскую или сестру? То ответ очевиден, он боялся Лию.
Не знаю, что уж такого она ему сделала, но разговор с сестрой заставлял Кирилла испытывать тихий ужас. И зная это, Лия активно этим пользовалась, тем самым усмиряя братца, хотя иногда даже она была не в силах совладать с его характером.
— Нашёл! — закричал Трубецкой, доставая из-под кровати бутылку газировки.
— С каких пор он прячет свои пожитки в нашей комнате? — удивлённо поинтересовалась я. — Если у нас найдут такую гадость, то Славянская устроит нам трёхдневный кросс.
— С тех самых, — вмешался Трубецкой. — Если эту дрянь найдут у меня в комнате, то мать устроит мне недельный кросс. Оно мне надо? Нет, конечно.