Я остановил машину там, где окончилась просека, упершись в сосновый валежник. Дальше мы шли пешком. Не сговариваясь, обогнули по лесу поляну. Обогнули, чтобы не бередить воспоминаний. На этой поляне мы устраивали семейные пикники – я, Анюта, маленькая Машутка, и покойный Аркашка…
Вскоре тропка вывела нас к самому логу, на край высокого и крутого обрыва. Чтобы спуститься вниз, надо было ещё идти вдоль оврага на север, примерно четверть часа. Мы остановились передохнуть. Прямо передо мной с ветки свисала пышная гроздь рябины. Я встал на цыпочки, потянулся всем телом, пытаясь добраться до соблазнительных крапинок. Не удалось. Я подпрыгнул, но промахнулся. Лишь на третьем прыжке гроздь оказалась в моей руке.
– На, Анют, угостись, – сказал я, оборачиваясь. И осёкся. Край обрыва был пуст.
В два прыжка я очутился у края и посмотрел вниз. То, что я увидал там, я не пожелал бы увидеть даже самому заклятому из своих врагов. На дне оврага, подпирая отвесный склон, стояло сухое дерево. Его мёртвые ветви торчали пиками вверх, напоминая острые иглы ощетинившегося гигантского дикобраза. И на этих самых ветвях, на этих алых от крови окаянных ветвях, пронзённая ими, как копьями, лежала моя жена, моя Аня. Она лежала на спине, между небом и землёй, нанизанная на ветви, словно на шампуры. Она лежала лицом вверх, и её огромные карие глаза были широко открыты. Она будто бы не замечала, не видела трёх узловатых штырей, проткнувших насквозь её тело, и теперь, словно бы росших у неё из живота и груди, тяня окровавленные обрубки ввысь, в безучастное осеннее небо.
– Аня! Держись! Я иду к тебе!!! – со всей мочи заорал я, и бросился вдоль по тропинке, моля бога, чтобы поскорее отыскалось такое место, где можно было бы спрыгнуть в овраг, не лишившись жизни.
Глупец. Какой же я глупец! Прежде, чем куда-то бежать, мне стоило набрать 101 и вызвать спасателей. Тогда, возможно, у меня был бы хоть мизерный шанс не допустить Аниной смерти, а так… Когда я оказался у дерева, то обнаружил, что тело жены пленено ветвями в пяти метрах над землёй. С проворством обезьяны я забрался наверх, ну и что с того?! У меня не было с собою пилы, а переломать эти ветви руками я оказался не в состоянии.
Анюта была ещё жива. Она последний раз взглянула на моё перекошенное бессильным отчаянием, заплаканное лицо и прошептала всего одно слово: «МОРОНГЛОРР…».
Великое зло, сеющее смерть и страдания шло с письмом сквозь столетия, меняя страны и континенты, меняя язык, меняя обороты и стиль, оставляя неизменной лишь свою чёрную суть. Теперь же оно настигло тебя, читатель.
У меня нет сомнений, что ты, как и всякий получивший его, поначалу не придашь ему никакого значения. Не придашь, до тех пор, пока…
Слава богу, я не очистил папку со спамом.
Когда это начнёт происходить и с тобой, читатель, ты проклянёшь меня. Что я могу сказать в своё оправдание?
Машенька. Моей доченьке всего лишь четыре года. И кроме неё у меня больше никого нет.
Возможно, ты сможешь понять меня, но не сможешь простить.
Убивает не само письмо. Убивает имя.
Имя это, теперь известно тебе, читатель.
Прости же меня. И прощай!
МОРОНГЛОРР МОРОНГЛОРР МОРОНГЛОРР
Конец