Кадана внезапно объял страх. Он отступил назад и, тут же пожалев о содеянном, схватился за дверь, так, чтобы можно было в любой момент захлопнуть ее.
— Не бойтесь, — сказал Рафаэль глухо, — я не причиню вам зла.
— Я не боюсь, — Кадан отлично понимал, что оба они лгут.
— Вы были так чисты, когда пели Парсифаля… Так прекрасны… И мне казалось, что вы — и есть мой Грааль.
Кадан молчал.
Рафаэль протянул руку и едва заметно коснулся пальцами длинных прядей его волос. Кадан хотел податься назад, но вовремя понял, что любое отступление даст Рафаэлю дополнительную возможность войти в его дом, и остался стоять так, стараясь игнорировать подкатившую дрожь.
— Вы обманули меня, — сухо сказал Рафаэль, — я думал, вы не можете принадлежать никому.
— Я вам ничего не обещал… — глухо проговорил Кадан, — я даже не знаю вас…
Он умолк, понимая, что каждое слово может сыграть против него.
— Вы думаете, Луи лучше меня, — констатировал Рафаэль.
— Я вовсе не думал сравнивать вас, — не сдержался Кадан, которому в это мгновение показалось, что Рафаэль все прекрасно знает и говорит на одном с ним языке.
— Он такой же, как я, — твердо сказал Рафаэль, — приходите в кафе Хугельмана завтра к шести. Вы узнаете, что вы значите для него.
Кадан резко захлопнул дверь и, прислонившись к ней спиной, сполз по полотну вниз.
Из-за двери послышался глухой и горестный смех.
— В кафе Хугельмана, — повторил Рафаэль, — завтра в шесть. Вы никогда не будете моим — но вы не станете принадлежать и ему.
Кадан услышал торопливые шаги, стихавшие вдали. Уронил лицо на ладони и попытался унять слезы, подступившие к глазам.
Луи замешкался, перебирая свой небогатый гардероб. Он мало что успел взять с собой, а здесь, в Вене, не имел ни желания, ни средств, чтобы пополнить его. Единственной ценностью, которую он успел увезти, была шкатулка с драгоценностями, доставшаяся ему от матери. Резной ларчик, который стоял в самом темном углу шкафа — так, чтобы ни одна горничная не нашла.
Закончив укладывать в чемодан белье, Луи взял ее в руки и открыл. Поверх горки жемчугов и самоцветов лежал дешевый металлический медальон, изображавший дерево, похожее на дуб. Медальон был таким старым, что на фоне остальных безделушек казался грубым и некрасивым — и в то же время мать всегда считала, что именно эта древность станет его настоящей ценой.
Медальон был подарен Луи, когда он едва научился говорить. Из всех драгоценностей только он принадлежал лично ему. Мать не объяснила, в чем смысл этого загадочного подарка — но теперь странная вещица напоминала Луи о ней, и порой он смотрел на медальон, когда пребывал в тоске. Ему казалось, что мать говорит с ним и помогает принять решение, которое было тягостным для него.
В дверь постучали, и Луи со вздохом закрыл ларец. Он не спешил, потому что знал, что никто не посмеет войти, пока он не разрешит. Спрятав шкатулку среди других вещей, он прикрыл чемодан и отправился открывать дверь.
На пороге стоял Рафаэль — мрачный, как смерть.
— Что-то случилось? — спросил Луи, отступая в сторону и жестом приглашая его войти.
Рафаэль шагнул внутрь и замер. Только когда Луи закрыл за его спиной дверь, он заговорил.
— Ты дал мне слово, брат.
Луи вздрогнул, так холодно и незнакомо звучал его голос.
— Ты обещал, что никогда не возьмешь мое.
О чем говорит Рафаэль, понять было немудрено.
— Это так, — подтвердил Луи, — но твоего я и не брал. Только то, что никогда не принадлежало тебе. То, до чего ты боялся дотронуться рукой.
Рафаэль стиснул зубы.
— Фарисей, — выкрикнул он, разворачиваясь к Луи лицом. — Честь и верность в дружбе ничего не значат для тебя. Если бы я знал.
Луи молчал и оставался спокоен. Неизбежность подступала к нему и волной билась о борт корабля, но он не испытывал злости.
— Не надо, Рафаэль, — спокойно попросил Луи, — не начинай ссору, которая обоим нам причинит только боль.
— У меня нет выхода, — произнес Рафаэль отчаянно и зло, — ты обманул меня. Ты предал, когда я думал, что ты мой брат. Ты отобрал все, что должно было принадлежать мне. И не думай, что я не знаю о разговорах, которые ведет с тобой отец.
— Так дело в них? — с облегчением спросил Луи. — Я откажусь, если ты считаешь наш с ним договор унизительным для себя. Я вовсе не собираюсь претендовать ни на деньги, ни на любовь твоего отца, Рафаэль. Все это принадлежало и принадлежит тебе. Но и ты оставь того, кто предназначен мне судьбой — мне.
— Ложь, — выдохнул Рафаэль и, отступив назад, оглядел его со всех сторон. — Ты думаешь, что лучше меня, потому что всего добился сам. Но ты не сделал до сих пор ничего.
— У меня и в мыслях не было…
— Есть один путь уладить наши разногласия, Луи. Завтра, в кафе Хугельмана в половине шестого — я буду ждать тебя. И пусть судьба сама рассудит нас.
Он двинулся к двери, не дожидаясь ответа, как будто не допускал и тени сомнения, что Луи придет.
— Это глупо, Рафаэль, — крикнул Луи ему вслед, но дверь уже захлопнулась у молодого Лихтенштайна за спиной.
ГЛАВА 15
Весь остаток вечера Кадан ждал прихода Луи, но тот так и не появился — только лакей через некоторое время постучал в его дверь, чтобы сообщить: "У графа де Ла-Клермона срочные дела. Он просит не беспокоиться и быть готовым покинуть город, как только получит письмо".
Последние слова лишь разожгли волнение Кадана, который теперь уже не сомневался в том, что на завтра намечается дуэль. Он метался по комнате, не зная, что предпринять — и в то же время понимая, что сделать не может вообще — абсолютно — ничего. День, которого он ожидал всю свою жизнь, настал.
Да, возможно, он мог бы уехать — как предлагал ему Луи. Но Кадан как нельзя лучше понимал, что уедет один. Он рухнул на пол, обнимая себя. Отчаяние поглотило его. Он не хотел умирать, не хотел терять Луи, которого едва успел обрести, и не хотел начинать свою жизнь опять. Если бы только смерть принесла ему освобождение — он бы выбрал ее, но Кадан понимал, что так не будет, и все повторится вновь.
Наконец, сделав глубокий вдох, он заставил себя успокоиться. Встал, подхватил брошенный на комод плащ и бросился к выходу из квартиры.
В окнах особняка Лихтенштайнов горел свет — так что не понять было, какое окно принадлежит кому. Даже окна Луи Кадан различить не смог, потому что видел его спальню только изнутри. Он знал, где находится черный ход — но причин рассчитывать, что его пропустят там, было не больше, чем причин надеяться, что он сможет пройти через основной.
И потому Кадан, не мудрствуя лукаво, решительно направился к центральному входу.
Едва он миновал двери, как его остановил лакей.
— К кому вы, молодой господин?
— К Луи… к графу де Ла-Клермон.
— Время позднее, граф уже спит и просил не беспокоить его.
Кадан едва открыл рот, чтобы придумать объяснение своему ночному визиту, как женский голос раздался со стороны лестницы:
— Пропустить его. Это ко мне.
Кадан вздрогнул, узнав этот голос, и медленно поднял взгляд.
Софи смотрела на него, и в глазах ее читалось то же выражение, они будто бы говорили: "Это ты".
— Впрочем, нет, — добавила она, оглянувшись на коридор, — я сама выйду и поговорю. Подождите меня в саду.
Кадан кивнул. Мысль о том, что за эти пять минут Сигрун позовет полицию, и его вышвырнут вон, промелькнула в голове и тут же отступила — Кадан почему-то верил ей, хотя сам до конца не понимал причин.
Он вышел в сад и присел у фонтана, из жерла которого били последние ледяные капли воды. Близилась зима, и в ближайшие дни все фонтаны должны были отключить.
В саду было холодно, и Кадан плотнее закутался в плащ. Он посмотрел вверх, вглядываясь в окна второго этажа и все еще надеясь различить Луи, когда задумчивость его прервал ледяной голос: