— Куда? — спросил Рафаэль.
— Не знаю. Сначала в Баварию. А потом в Италию, может быть. Никогда не видела Милан.
Какое-то время звенящее молчание царило над садом.
— Не надо, — попросил Рафаэль, — я останусь совсем один.
Софи покосилась на него.
— Я слишком долго ждала, Рафаэль. Выгорело все, чего я могла желать, — она встала и шагнула к дому, но Рафаэль поймал ее ладонь и попытался поцеловать.
— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — сказал он.
Сигрун презрительно посмотрела на него.
— Потому что больше никого не нашел?
Рафаэль молчал.
— Потому что так и не смог заполучить его… — горько поправила себя она. — Нет, Рафаэль. Я уеду. Если ты хочешь меня остановить — сделай для этого что-нибудь.
Шурша юбками, она двинулась к особняку.
ГЛАВА 17
Дождь накрапывал по металлическим крышам пригородных кварталов Вены, дождь застилал контуры гор, накрывая их серой дымкой.
Сигрун, сидевшая в экипаже, мчавшемся по дороге на север, смотрела перед собой, и только длинные пальцы комкали шелковый платок.
Сигрун не лгала. Она не знала, куда направится теперь.
Италия казалась смутной тенью — единственным окошком в мире, исхоженном вдоль и поперек, в который она еще не успела заглянуть.
Сигрун видела старые и новые города, крепости и деревни, и за те годы, что подарила ей судьба, поняла лишь одно — меняется цвет камней и высота колонн, но люди, живущие среди них, не меняются никогда.
Ничего не осталось в ее сердце, кроме усталости и пустоты. Из всех пятерых она больше всех хотела и ждала, когда наступит неизбежный финал — и боялась его, потому что знала, что он сулит лишь новый поворот колеса.
Сигрун провела в браке с Рафаэлем Лихтенштайном более шести лет — и все шесть лет видела, что он смотрит мимо нее. Все шесть лет не знала, как пробить глухую стену, что выросла между ними, возможно, давным-давно. Она не знала когда.
Сигрун помнила дни, когда молодой сын конунга впервые ступил в ее избу. Он улыбался, и улыбка его осветила бревенчатые стены, лишенные гобеленов, как солнечный луч.
Рун приходил к ней, едва дневное светило начинало скатываться за горизонт, приходил по поводу и без, а иногда приносил пучки цветущей травы и спрашивал, пригодится ли ей из них что-нибудь.
Сигрун всегда отвечала: "да". Он приносил, конечно, одну ерунду — то, что она могла бы собрать и сама, но Сигрун нравилось думать, что он срывает эту траву для нее.
Фигура Руна казалась ей незыблемой, как скала. Волосы и борода его были мягкими, как шелк. И она свободно отдавалась в плен его рукам, не думая о том, что будет потом — до поры, когда не настал срок.
Мужчины ходили к ее дому едва ли не каждый день — Сигрун помнила, что в те дни еще была хороша, и взгляд ее пленял многих суровых воинов и осевших бондов. Сигрун не смотрела ни на кого. Глубоко в сердце ее засел Рун — хотя и видела она, что он не так уж хорош тем яснее, чем дольше знала его.
Рун был жесток. Кровь проливал как мед. И хотя ее никогда не коснулся рукой так, чтоб причинить боль, но и с нею часто бывал суров.
Эта суровость притягивала ее сильней, чем приманила бы любая ласка. Она видела в Руне воина, способного принести добычу и защитить дом. И каждый раз с нетерпением ждала его возвращения из похода, зная, что он потянет немного для виду — да и снова придет в ее дом.
Так было, пока не появился Он. Проклятый галл, чужеземный чаровник, который отнял покой и сон сразу у двоих — а заодно и у Сигрун, потому что она видела, как всю зиму смотрел Рун туда, за горизонт, куда увез свой трофей Льеф.
Рун приходил, но был уже как бы не с ней, и все чаще казалось Сигрун, что то ли руки его сжимают вовсе не ее, то ли принадлежат они не любимому Руну, а подменившему его мертвецу.
Сигрун не говорила в глаза — да и другим не рассказывала о том, что чудилось ей. У нее хватало своих способов решать подобные дела.
Она готовила для Руна отвары: такие, чтобы разжечь страсть, и такие, чтобы привязать его к себе. Да только не помогала ни одна трава. Чем больше времени проходило, тем сильнее отдалялся от нее Рун. Пока не ушел совсем и в самом деле не превратился в мертвеца.
Сигрун не верила до конца в то, что произошло. В то, что возлюбленный ее в самом деле мог пасть от Льефова меча. Сколько знала она этих двоих, они, пусть и ссорились, но всегда были как братья и никогда не желали друг другу зла.
И в безумии своем тогда она вспомнила гальдр и магию саамов — все те руны и все те заклятья, что творить было запрещено.
— Жизнь — это колесо, — нашептывала она, творя свои заговоры над огнем. — Что было однажды — то будет еще.
Но и сама Сигрун не знала, каков будет результат.
Шли годы. Не осталось в живых ни конунга Эрика, ни его сыновей. Следом за Льефом проклятый галл отправился на погребальный костер.
Но Сигрун смотрела на свои руки и видела, что на них не прибавляется морщин. Так же, как не сходит с лица оставленный опаленной головней шрам.
Каждый месяц ходила она к могильным плитам, под которыми обрели свой покой Льеф и Рун — следила, чтобы те не зарастали травой. Но со временем серость северных дней все сильнее угнетала ее, и она стала приходить раз в год, а потом и вовсе покинула бесплодные каменистые земли севера и отправилась в путь.
Тогда-то и повидала она села и города, замки и глухие леса. Тогда-то и увидела, что куда не придешь — везде творится одно.
Она все еще возвращалась в родные края раз в несколько лет, чтобы коснуться ладонью камня и убрать траву. Пока в один весенний день не обнаружила, что нету больше камней — увезли их пришлые с юга, выкорчевали, как выкорчевывали из земли многие древние камни для строительства своих крепостей.
Снова взялась Сигрун за ворожбу, в надежде, что та приведет ее следом за камнем — потому что не было у нее родных, кроме тех, что остались лежать под землей.
И немалым было удивление ее, когда, попросившись на ночлег в постоялый двор, она увидела, как сидит у камина в белоснежном плаще с красным крестом Рун — ее Рун.
Немало времени ушло на то, чтобы он заметил ее — как никогда ясно ощутила Сигрун свое уродство, и слезы душили ее по ночам от понимания того, что никогда уже ей не быть рядом с ним — даже если это и правда Рун.
Крестоносец заглядывал в ее избу, пил отвар из трав — и даже брал ее, но никогда не смотрел на лицо, и сердце Сигрун все сильнее сжимали цепкими пальцами тоска и злость.
А следом за Руном явились Кадан и Льеф. И тогда уже Сигрун поняла точно, что не ошиблась — проклятие обрело жизнь.
Злость ее на этих двоих и на то, что, несмотря на колдовство, они все так же вдвоем, была настолько сильна, что Сигрун попросту не могла не отомстить.
Она смеялась, когда пламя пожирало ее тело, потому что ей было все равно. Потому что она устала бродить в одиночестве по земле. И потому что знала, что родится опять. Всей душой желала она родиться той, что станет суженой Руна, и, умирая, просила об этом древних богов. Так и произошло.
Силвиан де Робер была наречена Раулю де Лузиньяну в супруги задолго до того, как он стал понимать, что такое "жена" и чем мужчина и женщина могут заниматься вдвоем.
Им было по тринадцать, когда они увиделись в первый раз, и Сигрун ликовала — так хорош собой был ее будущий супруг. Золотые кудри Рауля струились по плечам, он был хрупок, но гибок, будто рожден для того, чтобы упражняться с мечом. И Сигрун хотелось заботиться о нем — а пуще того, чтобы он был рядом с ней всегда.
Раулю едва исполнилось шестнадцать, когда отец отослал его служить в мушкетерский полк.
— Зачем? — спрашивала она, пристально вглядываясь в лицо Эрика. Но Эрику было все равно, о чем думает будущая жена, никакие соблазны столицы не волновали его — только Рауль и юный Луи, растущие бок о бок и с детства не терпевшие друг друга, как будто в каждом жила память прошедших веков.