Силвиан не знала никогда, помнит ли что-то Эрик — и если да, то зачем он снова привел убийцу и предателя в свой дом. Она хотела одного — чтобы Рауль женился на ней. Но даже этого получить ей было не суждено.
Тщетно сжимала она кулаки от злости, слыша вести о новом столичном романе ее жениха. Любовники его сменяли друг друга, как лето сменяет зиму, и исчезали с новой зимой — пока Рауль не нашел для себя одного.
Силвиан не могла поверить, хотя и догадывалась, кто это может быть. Не могла поверить от того, что никогда бы галл по доброй воле не забрался к ее суженому в постель — однако, приехав в Париж, собственными глазами увидела, что это в самом деле произошло.
Не было предела ее отчаянию, но она еще надеялась остановить колесо, неминуемо грозившее замотать на спицы их всех. Но даже свадьба ничего не изменила в ее судьбе — едва коснувшись новоявленной супруги, Рауль помчался в Париж, и больше Сигрун уже не видела его.
В четвертый раз ей повезло. Казалось, судьба ей благоволит, и отец Рафаэля сам предложил ей вступить с сыном в брак. Сам привел ее в дом, сам завещал любить Рафаэля и беречь его.
Да что толку любить, когда Рафаэль смотрел и смотрит мимо нее.
Сигрун поняла наконец, что как бы ни старалась, какую бы магию ни пускала в ход — Рафаэль не посмотрит на нее никогда.
Она устала. Цель, такая желанная, была теперь у нее под боком — и не была достигнута все равно.
Не к чему было стремиться, и проклятье потеряло смысл. Оно лишь завело бы по новой круг, и новая одинокая жизнь ожидала ее впереди. Сигрун предпочла бы навеки почить в земле.
Да и сам Рун изменился так, что Сигрун с трудом узнавала его. Исчезли твердый взгляд и уверенность воина, которого она полюбила много веков назад. Сигрун смотрела на него и не могла понять, что произошло. Не могла поверить, что в этом хрупком, избалованном теле скрывается та же душа, к которой она стремилась столько лет.
Она уходила без жалости, потому что этот Рун, которого звали Рафаэлем, был для нее совсем чужой — несмотря на все те годы, что они провели бок о бок.
Сигрун знала, что это последний поворот колеса, потому что не было больше воли, которая вращала бы его. Но эту, последнюю жизнь, она хотела прожить не одна.
У нее снова были тело и лицо, которые желало бы множество мужчин, и она не собиралась больше отказывать им ради того, кто никогда не полюбит ее.
Карета Сигрун остановилась у дома ее отца, но она не успела войти внутрь.
Навстречу по лестнице сбежал пожилой лакей, причитая на ходу и то и дело повторяя:
— Молодая госпожа, ох, молодая госпожа. Вас уже ждут.
— Кто? — мрачно спросила Софи, на ходу натягивая перчатки. Она не хотела сейчас видеть никого, а более всего боялась, что это граф Лихтенштайн приехал уговаривать ее.
— Молодой господин. Говорит, что он ваш супруг.
Софи замерла, и если бы не стоявший под боком слуга, не стала бы сдерживать стон.
— Прогоните его, — не двигаясь с места, приказала она.
— Никак не могу, госпожа. Он сказал, что не уйдет, даже если его силой поволокут, и разогнал всех слуг.
Софи поджала губы, прищурилась и решительно направилась в дом.
Войдя в залу первого этажа, она замерла надолго, когда взгляд ее утонул в обилии живых цветов, украсивших помещение.
— Вам не жалко денег вашего отца? — сухо спросила Софи, а едва успела договорить, сильные руки подхватили ее, как было уже очень, очень давно, и губы Руна накрыли ее рот.
Софи попыталась вырваться, но не смогла — тот крепко держал ее.
— Хватит, Сигрун, — приказал Рун — или Рафаэль, и губы его почти коснулись ее уха, когда он говорил. На мгновение она замерла, услышав имя, которым ее не называли уже много веков, и не веря своим ушам.
— Я не прощу тебя, Рун. Ты мне надоел, — она все-таки вывернулась из его рук, но Рун снова поймал ее и прижал к себе.
— Я тебя не отпущу.
— Кадана здесь нет.
— Ты знаешь, что я пришел к тебе.
— Я знаю, что ты уйдешь, как только тебе надоест.
— Хватит, Сигрун, — повторил он. — Я не хочу терять то, что у меня уже есть.
Губы Сигрун дрогнули, и она невольно уткнулась ему в плечо, чтобы скрыть глаза.
— Ты не любишь меня.
— Наверное, нет. Но я постараюсь полюбить, если ты дашь мне шанс.
ГЛАВА 18
Кадан медленно брел по набережной, жмурясь на капли дождя, падавшие с ноябрьского неба, сжимая кулаки в попытке понять — как могло случиться то, что только что произошло.
Кадан не верил, что Льеф может вот так запросто продать его. Кто угодно — только не он. Никогда, ни в одной из жизней он не был тем человеком, который стал бы им рисковать.
Льеф мог быть холоден, мог быть жесток, но Кадан всегда видел, что тот любит его.
Он остановился у парапета, где они с Луи часто останавливались вдвоем, и замер, глядя на посеревший от глухих низких туч Дунай.
Кадану казалось, что в этом мире они могли бы быть счастливы, как никогда. Само солнце светило для них, для них звучала музыка, лившаяся из окон.
Он так боялся, что эта жизнь и это счастье оборвутся так же, как и все жизни, что были до нее — и потому оттягивал момент их близости как мог, пил любовь Луи вполглотка, чтобы только растянуть ее на несколько лет — но так и не смог.
Кадан стоял и думал о тех далеких днях, когда он увидел Льефа в первый раз. Он должен был бояться и ненавидеть его, и смерть брата еще снилась ему по ночам… но он не мог. Стоило посмотреть на Льефа, как его покидал страх. Хотелось утонуть в его руках и принадлежать ему целиком.
Кадан не мог не отметить, как мало походил нынешний Луи на того Льефа, которого он когда-то знал — и в то же время ни на мгновение Кадан не усомнился бы, что это один и тот же человек.
Ни на мгновение до сих пор, потому что теперь он начинал понимать, что этого Луи не знает совсем.
От жизни к жизни каждый из них менялся, но почти всегда Кадану легко удавалось узнать любого — он ошибся только дважды, но обе эти ошибки стоили им жизни, потерянной или потраченной зря: с ведьмой из темного леса, которая предала их, и с Раулем… который слишком походил на человека из его снов.
Но самого Льефа он узнавал всегда, как бы ни менялся тот. Его улыбка, глаза… Лицо его всегда приходило Кадану во сне — и в первый, и во второй, и в третий раз.
Иногда он думал, что только той длинной, серой зимой, когда казалось, что весь мир возненавидел его, только тогда он и был счастлив — потому что Льеф любил его, заботился о нем, и Кадан чувствовал, что нужен ему.
Потом он вспоминал семью — ту, что была до Льефа, и понимал, что и сама та жизнь была, пожалуй, самой счастливой из всех, хоть мир, в котором они родились, и был суров, но в нем было место любви.
Он с удивлением думал и о том, как изменилась земля — и как изменились люди, живущие на ней, за эти сотни лет.
Что-то и кто-то оставались прежним — как никогда не менялся его отец, всегда любивший его, когда был вождем, когда был таном, и даже когда оказался нищим шотландским стрелком или неудачливым купцом.
Кадан раз за разом вспоминал слова Сигрун о том, что жизнь — это колесо, и о том, что он потерял свою судьбу, став рабом.
Эта была ложь. Судьбою его стал Льеф, и только она, Сигрун, и ее ненасытный Рун раз за разом отнимали эту судьбу у него.
"Если моя судьба принадлежит тебе, — думал он и видел лицо Льефа, такого, каким он был когда-то давно, перед собой, — то я согласен на нее".
И жизнь не была колесом. Медленно, но упорно она проворачивалась, как тугой проржавевший винт, двигаясь по спирали вперед. Чтобы ни говорили те, кто хочет остановить ее, заставить мир жить по одним и тем же правилам век от века.
Отстранившись от парапета, Кадан двинулся дальше.
"Неужели я ошибся? — думал он. — И это не ты? Но так не может быть, ведь ты помнишь то же, что и я".