— И что?
— И все. Больше мне ничего не известно. Она не оставила мне выбора. Пришлось поверить ей на слово. Я не мог рисковать.
— По-моему, вы и сами не очень-то уверены в своей правоте.
— Так оно и есть. Буду откровенен. Вы держали в руках мою книгу и знаете, о чем она.
— О том, что с вами говорил апостол Иоанн.
Кливер кивнул и состроил гримасу.
Бен улыбнулся.
— Другими словами, вы хотите сказать, что на самом деле апостол Иоанн с вами не откровенничал.
— Ну конечно нет, — проворчал Кливер. — Как он может с кем-то откровенничать, если мертв почти две тысячи лет?
— Я так и думал.
— Вообще-то я сказал это так, чтобы было на что опереться, — попытался объяснить Кливер. — Проповедников хватает, и без надежного оружия не обойтись.
— Вы имеете в виду честных проповедников. Таких, кто не мошенничает.
— Всяких. В любом случае у меня была только одна опора — книга. Миллионы американцев покупали ее лишь потому, что верили, будто у меня открыта прямая линия связи со святым Иоанном. Что он лично удостоверил истинность всех изложенных в Книге Откровения пророчеств. И тут является эта стерва и заявляет, будто раскопала нечто такое, что может опровергнуть все мои утверждения. Будто нашла наконец те свидетельства, которые веками искали богословы всего мира. И будто эти свидетельства поставят точку в спорах об авторе Книге Откровения.
— И она оценила эти свои свидетельства в десять миллионов.
Кливер развел руками.
— Так она сказала. И мне пришлось отнестись к ее утверждениям серьезно. Одно дело, будь на ее месте какой-нибудь студентишка. Я бы сказал, что она блефует, и послал к чертям. Но Зои Брэдбери не студентишка. Она уважаемый ученый. Она пишет статьи. К ее словам прислушиваются. А если бы она выступила с этим по телевизору? Ее тут же поддержали бы другие, и мне пришел бы конец. Мою книгу перестали бы покупать. Моя политическая карьера лопнула бы.
— И прощайте сто миллионов.
Кливер печально кивнул.
— Эта дрянь пригрозила рассказать все Августе. Обещала выставить меня проходимцем, мошенником, аферистом.
— Вы и есть мошенник и аферист. Сами только что признали.
Пару секунд Кливер глядел в окно, потом повернулся и тяжело посмотрел на Бена.
— Да, мошенник. Да, жулик. Но не более того. Я никого пальцем не тронул. И в Грецию никого не посылал. Ни о какой бомбе я не знаю и ноги никому не ломал. Со Скидом Маккласки встречался один раз, когда он приносил мне коробку. И все. Я отдал ему деньги, и он ушел. — Кливер поднялся из-за стола с багровым от ненависти лицом. — Я ухожу. Если хотите, можете стрелять. Но имейте в виду, что вы будете стрелять в невиновного человека.
— Я вернусь, если узнаю, что вы мне соврали, — сказал Бен. — Вернусь и убью вас. Застрелю либо в упор, либо с тысячи ярдов. Теперь вы знаете, что это не пустые слова.
Проповедник молча направился к двери, и, глядя ему вслед, Бен вдруг почувствовал, что допустил где-то ошибку и все совсем, совсем не так.
32
В самом начале своей политической карьеры сенатор Бад Ричмонд не представлял собой ничего особенного — самый заурядный, ничем не примечательный мальчишка, нацелившийся пробиться в самый верх, но весьма туманно представлявший, как это сделать. Сын ставшего мультимиллионером дровосека из Монтаны, Бад никогда в жизни не работал по-настоящему и куда больше интересовался гольфом, девушками, рыбалкой и своим любимым «Порше-959», чем каким-то серьезным делом.
Всего лишь два года назад глава его аппарата и личный помощник Ирвинг Слейтер дошел до того, что был готов подать прошение об отставке. В тридцать семь лет глупо отказываться от перспективной карьеры и растрачивать силы на вялого, изнеженного болвана, воспринимающего политику как игру.
А потом кое-что случилось. Два эпизода, совершенно не связанные между собой и разделенные временным промежутком в шесть месяцев, круто перевернули весь мир Бада Ричмонда и дали Ирвингу Слейтеру тот шанс, что приходит лишь раз в жизни.
Однажды, вскоре после своего пятидесятилетия, Ричмонд уже собирался взойти на борт авиалайнера, направляющегося из Монтаны в Вашингтон, когда вдруг услышал в голове голос, предостерегший его от полета на этом самолете. Он послушался, пропустил — к немалому раздражению Слейтера — свой рейс и заявил, что дождется следующего. Самолет — тот самый, лететь на котором отказался Ричмонд, — разбился при взлете. Уцелело лишь несколько пассажиров. Тогда-то и прозвучало слово «чудо».