— У тебя нет выбора, — сказал отец. — Нужно приспосабливаться.
— Но я же здесь не просто так? — предположила она с надеждой. — Должен быть хоть какой-то толк! А я ничего не могу поделать: с одной стороны — гормоны и детское личико, а с другой — «не учите меня жить!»
Ее последняя реплика заставила отца улыбнуться:
— Я вижу, ты действительно многому могла бы научить своих стариков. В какие времена ты жила?
— О! — с чувством воскликнула Валерия. — Мне даже слова подобрать трудно! Времена настолько другие, что хочется сказать — противоположные! Я вот старалась понять пару дней назад, какого черта надо этой Люсе, чего она притирается постоянно? Мне никак, ну просто никак не верилось, что кто-то может простоять пол дня у плиты, просто, чтобы сделать приятное соседям! Я не могу утверждать, что такого вообще нет в моем времени, но… Я не помню, когда я вообще в последний раз сталкивалась с подобным. Тебе пол слова никто не скажет просто так, — без умысла, заведомой партии. А комплимент — всегда ложь, попытка влезть поглубже, как клещ, чтобы присосаться к тебе покрепче, выкачать всю возможную пользу. Да уж. Материализм, папа, тот самый, наконец, овладеет всем, что ни есть на планете. А я… буду одним из его ведущих экспертов!
— Но ты ведь художник, разве нет? — спросил он.
— Я тоже думала, что мода — это одна лишь эстетика да удовольствие! — призналась она горько и покачала она головой. — Но в тех дебрях, в которые я забрела в своей карьере, не осталось ничего духовного, то была черта всех черт, граница между помешательством и бездушием… Ты понимаешь? Я позволила этому случиться. Точнее, я не заметила, когда это произошло. Не знаю, понимала ли я это раньше, но сейчас я как после просмотра фильма себя чувствую, фильма о собственной жизни. Так и вижу, как во мне происходит необратимая мутация, как из веселой доброй девушки превращаюсь мало-помалу в бабу Ягу, вечно спешащую и грохочущую в своей ступе, мечущую огненные стрелы в конкурентов, разрывные молнии в критиков, и гранаты с усыпляющий газом в кредиторов! Тебе не передать, как трудно дается успех в мое время. Чего бы ты не стоил, тебе постоянно нужно отстаивать свою позицию! Таланта так мало для этого… Коммерция вытолкала его на задворки жизни… И тут, как ты сам заметил, если не хочешь пропасть — приспосабливайся. — Она тяжело перевела дыхание. — Я позволила заразить себя этим вирусом, превратилась в оборотня. Спокойная размеренная жизнь, плавно идущий бизнес, без стрессов и залпов, без выматывающей войны за главные подмостки, — меня это не устраивало! Нет уж, греметь, греметь на всю страну, на весь мир! Побольше бульварных представлений и скандальных страстей! И не чувствовать при этом ничего… ничего… Ни радости, ни свершения… как вначале… Просто довольствоваться, что очередной барьер преодолен…
Лера судорожно вздохнула, помолчала, и снова заговорила:
— Победы превращались в нечто само собою разумеющееся, а понятия фиаско для меня не существовало вообще! Я бы не примирилась с таким понятием! Я свирепела — и шла дальше, не щадя ни себя, ни других на этом пути из горящих углей… Эти угли были в моей голове — вместо рассудка, в моем сердце — вместо чувств… — Она поглядела на отца глазами полными ужаса и смятения. — Чем больше они сжигали меня, тем яростнее я распаляла этот жар. И конец бы настал непременно — самый ужасный конец всему! И банкротство, которого было не избежать, оказалось не самым страшным в этом падении до нуля. Нет! Поражено было чувство собственной значимости. Понимаешь? Вот что было важнее всего! Престиж! И вся это горячка… я не то, чтобы совсем уж не сознавала, что все летит крахом, но это было сильнее меня! Безнадежный тупик! Я и сейчас, вздрагивая от отвращения и ужаса, вспоминая все эти годы, не до конца еще отделалась от страшного чувства злобы и реванша, когда ты готов на все ради признания… А каким-то отдаленным, слабым импульсом ты стремишься к своим детям, но уже поздно, в их глазах лед и пренебрежение… Ты возмущаешься, как так, я ведь им дала все, точнее — купила все, в чем они нуждались! Но так же, как я не смогла купить себе трон в моде, так и не купила трон в их сердцах…
Ее голос задрожал и она замолчала.
— Мне это напоминает одну болезнь, — сказал отец. — Наркоманию. Люди меняются до неузнаваемости, они знают свою беду, но ничего не могут сделать, как бы глубоко при этом не заглядывали в собственную душу или в глаза своих детей. Даже очень хорошие люди способны терять волю… А красивая жизнь и слава кого не прельстит? Это все напоминает пестрый цветок с мифическим названием «дионея», распыляющий запах дурмана, завлекающий и пожирающий опьяненных мух!.. Мне жаль, что ты оказалась в их числе, очень жаль. Но, — на задумчивом его лице возник вопрос, — как же вышло так, что ты настолько ясно все это понимаешь? Одновременно и судья, и подсудимый. Ведь безнравственный человек никогда и ни за что не увидит и, тем более, не признает своих ошибок…
Валерия какое-то время обдумывала все его слова и особенно этот вопрос.
— Не знаю, — призналась она наконец. — Мне страшно и противно. Но так было всегда, я почти уверена в этом. Я что-то поняла еще до того, как очутилась здесь, но не могу вспомнить, что именно и как это случилось… Ахх, я ужасный человек, папа! Такая черствая, эгоистичная, грубая! Сейчас мне проще бросить взгляд на карту собственной жизни, ведь я все потеряла. Абсолютно все! Не за чем трястись и хвататься за жалкие крохи своей гордости… Скорее всего, мне уже ничего не вернуть. Но с тем, что происходит сейчас я тоже не могу управиться, потому что я — уже не я. Вот что страшно! Все понимать, но быть бессильной! Я не восьмиклассница, а только пародия на нее. Я не знаменитый модельер, а только призрак прошлой жизни. Я не что-то общее даже, не микс, а полностью поломанный конструктор — ни то, и ни это. Я даже не уверена, насколько все реально… Все, может, еще хуже, чем я думаю…
Валерия хотела сказать еще что-то, но запнулась.
— Ты имеешь в виду — сошла с ума? — спросил отец.
Такие сильные эмоции трудно было выразить банальной репликой, это было очевидно, и поэтому она продолжала какое-то время молчать, беспомощно теребя край скатерти. Лицо ее выражало множественные внутренние пытки, побороть которые казалось невозможным.
— Никто, в действительности, не знает законов жизни, — снова заговорил отец. — Именно поэтому нет тех, кто бы не ошибался. И твой рассказ можно было бы принять за сумасшествие, не вслушиваясь в подробности… Одни верят в НЛО, а другие в черта. Кто-то верит в иконостас, а кто-то в дерево. И выходит, что у каждого настолько противоположные убеждения, знания и вера, что и реальность у каждого — своя! Но ведь никто же не считает себя сумасшедшим? Я не слышал про такие случаи, чтобы сумасшедший мог признать себя сумасшедшим, Богом — да, фараоном или царем — да, но, думаю, только человек, находящийся в здравом рассудке, может сомневаться в своей нормальности.
Его умозаключение заставило ее улыбнуться.
— Раз так вышло, что ты все понимаешь, — сказал он, — тебе придется учесть все эти перемены. И много работать.
— О чем ты?
— О терпении. Вот тебе первый пример. Ты маме сказала, что думала, но ее реальность другая, и ее позиция не менее тверда. Ты можешь быть сто раз права, но метод внушения выбрала самый не подходящий.
— Нужна какая-то стратегия? — заинтересовалась Валерия.
— Не стратегия, а такт, — поправил он. — Тебе придется научиться владеть эмоциями. Кем бы ты себя не ощущала внутри, но окружающие видят только девочку-подростка. И поскольку ты одна против всех — борьба неравная, а значит — бессмысленная.
В животе защекотало.
— К чему ты клонишь? — спросила она осторожно.
— Стань девочкой-подростком, — сказал отец. — Забудь о том мире и о том ритме жизни, что были в прошлом… Другого пути не существует.
Лера похолодела.
В то же время она думала обо всем хаотично, перескакивая с мысли на мысль, не сразу охватывая перспективу им сказанного.