– Нет. Приемным.
От неожиданной слабости он привалился к стене. Весь этот ад, в котором он жил последние дни… все эти мучения… Он расхохотался жутким безумным смехом, сотрясавшим все тело. Голос Азарики вернул его к действительности.
– Что с тобой?
Он утер рукавом лицо.
– Ничего. Ты права – все хорошо.
Она внимательно посмотрела ему в лицо. Затем кивнула, словно сообразуясь со своими мыслями.
– Ты устал. Отдохни. Я отведу крестника к нянькам и вернусь к тебе.
Азарика мельком отметила – по тому, как рано стемнело и как стало душно – ночью, наверное, опять будет гроза. Когда она вошла к мужу, он сидел, откинувшись назад в кресле, как будто с плеч его спала огромная тяжесть. При звуке ее шагов он поднял голову.
– Как твой крестник?
– Я уложила его спать.
Теперь она знала – разговор этот неизбежен. Обошла стол, встала перед мужем.
– А теперь скажи – что ты от меня скрываешь?
Он вскочил, словно изготовившись к драке. Нет, не к драке – к казни.
– Ничего.
– Раньше ты никогда не лгал.
Он отступил назад.
– Тебе нельзя… в твоем положении…
Она опустила глаза.
– Ты уже знаешь? Сулейман проболтался?
– Да…
– Жаль, я сама хотела рассказать тебе… Говори, я выдержу.
– Все равно, я не могу сказать тебе…
Она выпрямилась.
– Ты боишься признаться в том, что именно ты убил моего отца? – Наконец это было произнесено. – Я всегда знала об этом. Ведь я там была.
Из-за духоты все окна были распахнуты, и комнату лишь изредка освещали сполохи зарниц, пробегавших по небу. Только они. Свечей так и не зажгли.
Они сидели в темноте – она в кресле, он на полу, спиной и затылком прислонившись к ее ногам. Он хотел быть как можно ближе к ней, но смотреть ей в лицо – даже во мраке – не мог.
– Та девочка у мельницы… была ты?
– Да.
– Я… мог убить тебя…
– Ты и собирался это сделать… но не успел.
Он застонал, прикусив губу.
– Как ты должна меня ненавидеть!
Ее голос был так же ровен и спокоен.
– У меня гораздо больше оснований для ненависти, чем ты думаешь.
– Какая… еще?
– Гермольд.
– Кто? А… этот бывший дружинник… Он-то здесь при чем?
– Помнишь того мальчишку, за которого вы собирались приняться, после того, как пытали Гермольда?
– Нет.
– Припомни. Это снова была я. Гермольд прежде был дружен с моим отцом… с Одвином. Он спрятал меня, а потом пришли вы… и мучали его… и я не спаслась бы, если бы Винифрид Эттинг не поднял ложную тревогу… это, кстати, одна из причин, по которой я забочусь о его сыне.
– Значит, я мог убить тебя дважды… в течение одного дня… – сознание этого было невыносимо, и он быстро спросил: – Я не понимаю, как ты сумела не возненавидеть меня?
– А я тебя ненавидела. Ты даже представить не можешь, как. – В голосе ее появились странные мечтательные ноты. – Бывали времена, когда выжить мне помогала только надежда убить тебя.
– Тогда почему… ты этого не сделала?
– Потому что я любила тебя. И ничего не могла с этим поделать. Любовь и ненависть рвали пополам мою душу, но любовь оказалась сильнее.
Они помолчали. Он просто физически ощущал покой и умиротворение, исходящее от ее тела.
Она продолжала:
– Ты говорил мне: «Не жди, чтобы ненависть моя умерла». Я расскажу тебе, как умерла моя ненависть. Это было перед взятием Самура. Когда нужно было переправляться через Лигер. Мой конь боялся воды. Ты подъехал, протянул руку и сказал: «Садись ко мне. Мы поедем вместе». Тогда был сильный туман. Я сидела в седле позади тебя и могла бы свободно ударить тебя мечом в спину и ускакать незамеченной. И тогда я поняла, что никогда и ни за что не смогу причинить тебе боли.
– И ты больше никогда не испытывала ненависти?
– К тебе – нет. Но к другим… Слишком многие ненавидели меня и пытались убить… и получали в ответ то, чего желали мне. Но постепенно… все это стало слабеть… и сходить на нет. И кончилось в тот день, когда я попала к бунтовщикам. Они избивали меня, а я думала только об одном: «Господи, прости их, ибо не ведают, что творят».
Он пытался уложить все это в сознании. Но безуспешно.
– Возможно, – тихо сказал он, – тебе следовало бы на той переправе вонзить меч мне в спину. И все было бы гораздо проще.
– Значит, ты ничего не понял из того, что я сказала. Ненависть – это болезнь. Авель переболел оспой, и никогда уже снова ею не заболеет. А я переболела ненавистью.
Теперь он позволил себе повернуться к ней и взять ее руки в свои. Но разговор был еще далеко не закончен.
– Ты всегда знала, что Одвин тебе не родня?
– Нет. Мне рассказала об этом Заячья Губа.