Но страх не умер.
Первое время он ждал, что Эд переменит свое решение и каждый день предполагал приказ явиться в Компендий либо просто появление королевской дружины под стенами Парижа. Но ничего не происходило. Однако в любое мгновение могло произойти. И он жил, тая ненависть и страх, взращивая их в одиночестве. Вызывавший насмешки своей трусостью и страстью и интригам Фульк оказался храбрее его, развязав открытую гражданскую войну. А Роберт сидел в своем городе Париже и, обнажая воспоминания, как больной сдирает корку со струпа, затянувшего рану, постоянно возвращался к вопросу: как это получилось? Как получилось, что еще до встречи он связал воедино в своем сознании этих двоих – брата Эда, истинного героя, непобедимого воина, несправедливо лишенного прав, изгнанного и оклеветанного, и школяра Озрика, слабосильного подростка, травимого и обижаемого, но такого умного, образованного и великодушного? Какое такое сходство ему померещилось в их судьбах? А может, и не видел он никакого сходства. Просто он их любил и хотел видеть обоих рядом с собой. И это сбылось – чудесным, как ему мнилось тогда, образом – на будущий год. Тогда колесо судьбы каждого из них круто шло вверх. Эд уже не был изгоем, но графом Парижским, Озрика никто бы не посмел обижать – он теперь сам кого угодно мог обидеть, а главное – в жизнь Роберта уже прочно и непоправимо вошла Аола, но он не думал, что это обстоятельство повлияет на его привязанность к брату и другу. Он ошибался. Неожиданно он сделал для себя открытие – при всех своих достоинствах эти двое не способны любить. Ни Эд, скоро и споро сколачивающий под носом у разини-императора собственную державу и не брезгающий ради этого никакими средствами, ни Озрик, деливший все свое время между воинским плацем и библиотекой, и, кажется, делавший при дворе Эда завидную карьеру, – что они могли понять в любви, нежности, душевных метаниях, поэзии, наконец? Озрик, например, одолевший чертову уйму латинских и греческих поэм, сам, по собственному признанию, и пары строчек в рифму не сложил. А у него тогда стихи изливались из сердца. Нет, эти двое не могли его понять. И он ощутил некое над ними превосходство.
Но все-таки – это тогда еще не кончилось. Он слишком запутался в своих переживаниях, чтобы разобраться в них самому. И ему нужен был Озрик, которого он сделал единственным наперсником в своих отношениях с невестой брата. Честно говоря, он надеялся, что Озрик не только поймет его, но и найдет способ как-то разрешить все трудности. Но этого он от Озрика не дождался. Куда девалась тонкость чувств, душевная мягкость, цитаты из древних поэтов? С истинно казарменной прямотой тот заявил: «Расскажи обо все брату». Легко присоветовать – расскажи! Если на то пошло, мог бы и сам рассказать. Ведь не убил бы его Эд за это… Нет, Роберт не мог принять такое совет.
Отчаяние захлестнуло его. И тогда он решил умереть. Как христианин, он не мог наложить на себя руки. Достойная смерть в бою – вот чего жаждала его измученная душа.
В этот-то день все и кончилось. В день сражения у Барсучьего Горба, когда он так и не сумел погибнуть. Кончилось, потому что он понял для себя нечто важное: ни героем, ни мучеником ему быть не суждено.
Да, именно тогда он очутился по другую сторону пропасти. А вовсе не в тот день, когда он не решился последовать за братом, отлученным от церкви и проклятым. К тому времени все уже было предрешено. Ему не в чем было себя упрекнуть – Эд сам отказался принять его помощь. Помощь Озрика он, однако, принял не размышляя…
И эти двое ушли в свою сторону, а он – в свою.
Последующие два года были самыми счастливыми в его жизни. Кругом бушевала война, иноплеменное нашествие заливало страну, мор и голод косили людей и былые друзья и соратники барахтались в крови и грязи, а жизнь его в Трисе протекала словно в розовом саду любви. Они с Аолой забыли обо всем, да и что стоили пустые слова обещаний и узы родства перед тем, что их захватило? Поверенной их любви была теперь сестра Аолы герцогиня Суассонская, благоговевшая перед столь высоким чувством. К сожалению, кроме всего прочего, они забыли, что война всегда была родной стихией Эда. Низвергнутый, казалось, в бездну, он не только сумел подняться, но и стал героем всей Нейстрии, сняв осаду с Парижа и одержав неслыханную победу у Соколиной Горы, где полегло неисчислимое количество норманнов. Но героем он был отнюдь не бескорыстным. Он был в своем праве и требовал теперь своего. И в это «свое» входила Аола, невеста.