– Старая королева, она ведь как, – бормотал Марсилий, пробираясь вслед за ними, – сидит здесь и думает, кого бы из народа божьего извести. Одного знатного сеньера в колдовстве обвинили, так прямо сюда привезли – руки за спину, и на балке в большой комнате и подвесили, там, где эта бесстыдница. И так пытали, что сами палачи выдохлись. А кого по темницам разбросает – тем руки-ноги резали, уши и носы. Кого сразу порешат – считай, повезло. И никто ей ничего не мог сделать. Вот.
Марсилий мог беспрепятственно бранить давно усопшую смертью неправедной королеву – Робертины не были в родстве с Меровингами. К тому же Роберт и сам все это не раз слышал – истории об этой невероятной женщине, простой дворцовой прислужнице, обманом и жестокость устранившей сперва первую, а потом вторую жену короля Хильперика, и самой ставшей королевой, давно уже стали страшной сказкой. Правда, рассказчики обычно забывали добавить, что оный Хильперик отнюдь не был кроткой овечкой и принимал весьма деятельное участие в забавах своей кровожадной супруги, не говоря уж о злодеяниях, которые он совершил самолично, пользуясь данной ему королевской властью. Но то ли Фредегонда, хлебнув этой самой королевской власти, не пожелала ею делиться, то ли просто была уже не в силах остановиться – только Хильперик тоже дождался в свою пору двух ударов кинжалом – под ребро и в живот. «И тотчас, – написал современный тому хронист, – у него полилась обильная кровь изо рта и из ран, и он испустил свой злой дух».
– И никто ничего ей не мог сделать, – машинально повторил Роберт. Удивительно удачно выбрала старая королева убежище для своих злобных замыслов. До Компендия – рукой подать, а все же на земле графства Парижского. И пышнотелую красотку, что распростерлась там на полу – не кровь ли подвешенного на балке префекта Муммола выела ей глаза? – зовут Удача. Это хорошее место.
– Ксавье! Пригонишь сюда из Парижа пару подвод с некоторыми необходимыми вещами. Проследишь, чтобы этот богом обиженный все здесь вымыл и привел в порядок. И увезешь его отсюда в Париж. А сам вскорости поедешь в Компендий. Там надо будет кое-кого повидать и кое-что передать. Тайно.
Стояла глубокая ночь. На стенах Компендия перекликались часовые. В спальне королевы горела свеча – королева не могла уснуть, несмотря на усталость. А может, усталость всему и виной? Или беспокойство? Весь день – разбор судебных дел. Аббатство блаженной Радегунды предъявляет права на селение Бринакрия. Сеньер Бринакрии это право отрицает. Обвинение в укрывательстве беглого разбойника. Кровная месть между свойственниками. Без Феликса было бы трудно разобраться, все-таки дело свое он знает.
Днем прибыл очередной гонец от Эда. Сполето не удалось взять штурмом, город обложен кольцом. Осадная война – как это не похоже на Эда! О, Господи, я все понимаю, я нужна здесь, я не могу оставить Ги, но все же, Господи, почему меня там нет!
А Ги становится все более своевольным, от нянек удирает, слушается только ее – и хорошо, что пока слушается. Что ж дальше-то будет? Чтобы отвлечься, она попробовала вернуться к раскрытой книге – все то же, с юности любимое, «Утешение философией». Разумеется, не достопамятный список из дворцовой библиотеки, сыгравший такую заметную роль в ее жизни – тот безвозвратно погиб в Париже. А этот где-то раздобыл Фортунат. Он, кстати, Боэция не любил, хоть и сочувствовал трагическим превратностям жизни «последнего римлянина», но автором его считал сухим и рассудочным. «Любовь тройного происхождения, а именно – сострадание, дружба и просто любовь. В телах любовь существует лишь постольку, поскольку она телесна, в боге любовь существует только как начало интеллектуальное. В человеке любовь – и от начала телесного, и от начала интеллектуального», – с некоторой иронией цитировал он и добавлял, что подобное разграничение пристало скорее математику, чем философу, разумея, что среди трудов Боэция числилось также «Наставление к арифметике».
Связью единой скрепляет Все лишь любовь в этом мире, Правит землею и морем, И даже небом высоким. Если бразды же отпустит – Все, что слилось воедино, Сразу к борьбе устремится. Все, что рождает движенье В дружном согласии, мигом Гневным противником станет, Мир повергая в руины.