Александр Сергеевич согласился.
— Это верно. Достаточно просмотреть хотя бы эти гранки.
— Что это? — спросил Сталин, посасывая угасшую трубку.
— Передовые статьи центральных газет об итогах Крымской конференции. Газеты разные, а статьи словно бы под копирку.
— А может, это и неплохо?
— Не понимаю, товарищ Сталин.
— Может, в данном случае так и нужно?
— Возможно. Но хотелось бы все-таки слова более живого, образного.
— Вы так считаете?
В вопросе Сталина прозвучала нотка неудовлетворения. Сталин не любил возражений. Не дав Щербакову ответить на свой вопрос, он продолжал привычным, назидательным тоном:
— Сейчас нет необходимости растекаться мыслью по древу. Эти статьи будут читать не только наши друзья, но и враги. А они есть не только в Германии. Скажите: вы лично доверяете Черчиллю?
— Рузвельт, наверно, надежнее, — схитрил Щербаков.
Сталин взял со стола черную картонную коробку с зеленым кантом, на которой темным золотом отпечатано название: «Герцеговина Флор». Старческими пальцами разминал папиросы и вытряхивал из них табак в небольшую обкуренную трубку. Делал это неторопливо, занятый своими мыслями. Наконец сказал:
— Дело не в личных качествах того или иного буржуазного деятеля, хотя и это очень важно. Дело в социальных и политических закономерностях. Не чья-либо личная прихоть, а историческая необходимость вынудила Англию, а затем и Америку стать нашими союзниками по антигитлеровской коалиции. Необходимость!
— Так как же быть с передовыми? — напомнил Щербаков. Его подгоняла другая необходимость: газеты уже печатаются, пора подавать в ротационные машины и первые полосы.
Сталин раскурил наконец трубку и вдруг улыбнулся:
— Пишите так, чтобы было очень убедительно, но и не очень конкретно. Примерно как в Ялтинском итоговом коммюнике. — И, демонстрируя свою нестареющую память, процитировал: «Наши общие военные планы станут известными лишь тогда, когда мы их осуществим». Коротко и неясно. Покажите ваши оттиски.
— Вот они.
Взял синий карандаш, сел за стол, читал гранки, вычеркивал, дописывал.
— Ну вот. Благословляю.
Щербаков направился в соседнюю комнату — передать по телефону редакторам газет коррективы Верховного.
Воспользовавшись паузой, в кабинет вошел дежурный.
— Переделали? — спросил Верховный Главнокомандующий.
— Готово, товарищ Сталин.
Положил на стол два приказа Ставки. Один — о назначении генерала армии Алексея Иннокентьевича Антонова начальником Генерального штаба вместо маршала Василевского. Другой — о назначении Александра Михайловича Василевского на пост командующего Третьим Белорусским фронтом вместо погибшего под Кенигсбергом генерала армии Черняховского. Сталин знал содержание обоих документов и подписал их без замечаний. Спросил у дежурного:
— Членов Политбюро известили?
— Так точно. Будут ровно в час.
— Хорошо. Придется снова заседать ночью.
Дежурный вышел, возвратился Щербаков. Сталин поднялся, долго стоял молча, курил трубку, потом сказал:
— Кирпонос, Ватутин, Черняховский… Большие надежды возлагал я на них. Нет их. Ватутину было сорок два. Черняховскому тридцать восемь. Вот и приходится бросать в огонь старую гвардию: Жукова, Конева, Василевского…
Ничего не сказал Александр Сергеевич, лишь тяжело вздохнул:
— Завидую тем, кого бросают в огонь, товарищ Сталин.
— Хотите на фронт?
— Хотел бы. Да врачи, к сожалению, не имеют такого желания. Наверное, уложат все-таки в постель.
— Держитесь, товарищ начальник Главного политического управления. Победу будем отмечать широко. Вот когда пригодится нам ваш пропагандистский талант.
— Постараюсь достойно встретить победу, товарищ Сталин.
Шутка прозвучала грустно. Сталин знал от врачей о состоянии здоровья Щербакова обстоятельнее, чем сам больной, а поэтому переменил тему разговора.
— Операции на фронте развиваются более или менее удачно…
— Это называется «более или менее»? — отважился пошутить Александр Сергеевич.
— Я мог бы сказать «совершенно» лишь в том случае, если бы наши войска были на окраинах Берлина.
— К сожалению, это невозможно. Войскам необходима передышка, необходимо подтянуть резервы, тылы…
— К сожалению. — Сталин сделал длинную паузу, набивая трубку. — К сожалению. — И вдруг — совсем о другом: — На словах они — Рузвельт с Маршаллом и даже Черчилль с Иденом — миролюбивые ангелы. А на деле…