Через миг послышался глухой, хорошо знакомый голос:
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
— Здравствуйте. Что у вас?
— Все готово.
— То есть как готово? Где вы сейчас?
— В землянке. В последний раз сверяем карты.
— Который же час?
— Половина пятого по-московскому и половина третьего по среднеевропейскому.
— Ах вот оно что! — Сталин впервые за эту ночь улыбнулся. — Заработался я. Утратил ориентиры. Смотрю: белый день…
— А у нас до рассвета еще два с половиной часа. Ровно через двадцать восемь минут начнем.
— Как погода?
— Неплохая. Над приодерской долиной туман. Но наши У-2 неутомимы. Целую ночь сбрасывали на вражеские позиции очень полезный груз. Вскоре заиграет оркестр. Начнем свадьбу.
— Пускай она закончится салютом на Красной площади.
— Так и задумано.
— Желаю вам удачи!
— Спасибо!
Уже звенят трамваи на Манежной, Моховой, на москворецких мостах. Трудовая ночь передает эстафету трудовому дню. Одному из последних дней второй мировой войны.
Белые космы тумана были видны и невооруженным глазом, бинокль здесь мало помогал. Весенняя земля парила, звала пахарей, ждала, когда в нее упадут первые зерна.
Березовский опустил бинокль. Он стоял в открытом верхнем люке тридцатьчетверки. Перед глазами комбрига развернулись боевые порядки батальонов Чижова и Барамия. Верхние люки всех танков были открыты, из них выглядывали сосредоточенные лица командиров машин. Вот-вот начнется. Вот-вот.
Иван Гаврилович в последний раз окидывает взором свои подразделения. За ветеранов комбриг спокоен, знает их хорошо, доверяет им полностью. А за новичков побаивается. Главное, чтобы хватило выдержки до последней возможности идти в атаку с открытыми люками. Потому что только так они будут видеть обстановку и действовать в соответствии с нею. Командир, который преждевременно опускается в темноту танка, торопливо захлопывая за собой крышку, сразу слепнет и утрачивает ориентиры. Никакие оптические приборы не могут полностью заменить открытый обзор. Об этом не раз напоминал он вчерашним курсантам на учениях у Одера. Пойдет ли впрок эта наука?
За спиной у комбрига автоматчики, приникшие к броне. Среди них и Сашко Платонов. Неугомонный Чубчик жаждет как можно скорее увидеть Берлин. Вот судьба и свела его со взводом автоматчиков, которыми командует красивый великан Иван Барских. Тот самый тезка комбрига, сибиряк, с которым они повстречались когда-то на КП армии Нечипоренко.
Наконец предрассветную тишину рассекает огненный шквал тысяч «катюш» и орудий. Земля содрогается, стонет. А над нею, над траекториями полета снарядов и мин плывут в высоте звездокрылые птицы беззвучно и грозно. Их звуков не слышно: адский грохот на земле оглушает так, что невозможно собраться с мыслями. Все вокруг гудит, грохочет, содрогается.
Так продолжалось тридцать минут.
Так длилось тридцать минут, и каждому, кто был свидетелем этого фантастического, этого яростного зрелища, могло показаться, что там, по ту сторону узкой полосы ничейной земли, уже ничего больше не осталось, кроме испепеленной полосы, разгромленных металлических и железобетонных перекрытий, изломанной, покрученной, обгоревшей техники, искалеченной природы, убитых людей.
Однако так только кажется. Опытные командиры и бойцы знают: враг упорен и изобретателен. Он глубоко вгрызается в землю, еще много нужно усилий и жертв, чтобы выбить обреченных гитлеровцев из зон обороны, из укрытий.
Туман перемешался с дымом и тяжелыми бурыми полосами ложится на луга и перелески. Где-то высоко в небе еле-еле угадывается рассвет, а над ошеломленной землей еще блуждает перепуганный мрак.
Вдруг его толкают и гонят впереди себя десятки зенитных прожекторов, которые стелются по поверхности земли, выискивая, нащупывая, выслеживая объекты атаки для танков и пехоты. А над всем в небе тысячи разноцветных ракет.
Враг ослеплен. Враг притаился. Враг оцепенел. Но руки вверх не поднимает.
— Впере-ед! — скомандовал по радио полковник Березовский и предусмотрительно предупредил: — Идти с открытыми люками до последней возможности!
Т-34 качнулся, заскрежетал, зацепил траками примороженный грунт, тронулся. Чубчик встал во весь рост, держась за башню. Губы у него шевелились. Березовский скорее догадался, чем услышал: Сашко поет. И понял, что именно он поет. И сам подхватил: