– Аккуратно, – остерёг Конрад и продолжил наносить пудру на шею. Можно было этого не делать, мертвецам полагался костюм и его можно было застегнуть, так извернуться, чтобы не портить вида, но Конрад не любил половинчатых действий. Всё должно было быть по самому лучшему разряду, потому что перед ним все равны и все заслуживают достойного прощания. – Опускай.
Голова упокоилась на одеяле. Гроб для мертвеца всегда кажется узким в самом начале и неловким, но Маркус уже в который раз замечал, что после того, как мертвец будет приведён в приличный вид, гроб воспринимается уже как должное, обыденное и даже…как элемент одежды. Аксессуар такой – это уж если угодно.
– Ему не больно, – заметил Маркус.
– Верно, – согласился Конрад, – ему обидно. А ещё обиднее его близким. Им, знаешь, какая штука выходит? Человек не один. Человек с другими людьми связан. И все его поступки, его дела – это как зеркало. Только в зеркале и другие люди есть, даже если он один в него смотрится. И когда уходит смотрящийся, отражённые чуют и им больно.
Маркус поморщился:
– Господин Конрад, вы говорите странно. Мёртвые уже мертвы.
– От того почёта им больше чем живым, – Конрад не смутился. Он привык работать один и многие мысли – странные и неловкие, были в его уме. Теперь он чувствовал что может поделиться ими с кем-то. И неважно, что Конрад ещё не всё может понять – это прочувствовать надо, принять как лучи Алькалы, как зелень её, как шёпот её ветров и белизну – почти едкую – стен.
Древний город – древние правила. Первые жители считали, что белый цвет отгоняет духов и приносит удачу, так Алькала и стала белее пудры.
– Почё-ёт, – передразнил Маркус и вдруг отстранился от тела, с недетской мрачностью взглянув на своего наставника. – А за что ему почёт? За то, что скряжил? Что, скажете что я лгу? Да и это ладно – Господь ему судья!
Конрад не перебивал. Мертвеца он тоже знал. Да и как не знать? Мала Алькала! Невольно узнаешь каждого, даже если не захочешь.
– Что такое? – спросил Конрад, когда Маркус, смутившись, притих, но продолжал смотреть на мертвеца с непроходящей враждебностью. – Что ещё?
Откровенно говоря, пора было завершить работу, да уже давно было пора, но он не хотел оставлять Маркуса с невысказанными словами, знал, много раз видел, как скорбят люди, когда остаются у них невысказанные слова. этот человек уходил в землю, и чем бы он не обидел когда Маркуса, чем бы его не задел, ему уже всё равно, а вот Маркусу жить.
Нельзя было его оставлять с этим камнем.
– Давно это было, – Маркус взглянул на Конрада с растерянностью, словно поверить не мог, что кому-то и впрямь может быть интересно. Но Конрад был сосредоточенно-вежлив и даже заинтересован. – Мы по улице бежали. Сочельник. Даже не этот, а тот, прошлый. У меня за пазухой был кусок хлеба…рождественского хлеба.
Конрад против воли улыбнулся. Неуместно это было, некрасиво, но вспомнился ему этот замечательный рождественский хлеб, которого он мальчишкой ждал целый год! А как не ждать, когда ещё накануне в доме шумно и людно, готовят тесто, много теста, ведь каждого, кто навещает тебя в праздники, принято одаривать кусочком. И самому брать. А хлеб душистый – со специями, перцем и оливками. Конраду нравилось намазывать на него мясной паштет, или просто, за так, класть кусочек сыра, или подсушивать и потом тонким слоем намазывать масло, а можно было и есть без ничего…
И принято было в его детстве, как и в детстве его родителей, и в детстве, наверное, всех жителей Алькалы, весь Сочельник и всё Рождество носить с собой кусочек, замотанный в тряпицу, чтобы есть потом с друзьями или так, стоя на площади, когда кругом снуют люди, торопятся с последними покупками и начинаются уже гуляния. Стоишь – интересно! По сторонам смотришь, а во рту хлеб – пряный дух!
Что ж, отрадно было узнать Конраду, что и для сирот продолжалась традиция, и не забывало их внимание Алькалы, не обходило стороной.
– Там всё так глупо получилось, – продолжал Маркус, он не заметил улыбки Конрада, для него всё было всерьёз и печально, – толпа, люди, короба. А тут этот вот… я от толпы к нему вильнул, а он рассвирепел, и как давай орать, что таким как я он хлебов не подаёт и вообще знать нас не желает. А потом толкнул.