Конрад и сам помрачнел от такой истории. Он представить себе не мог подобной нелепицы. Орать на ребёнка? Пусть и невовремя сунувшегося тебе под ноги! Да и под Рождество?
– Толкнул? – последнее слово не сразу отозвалось смыслом в его голове. – Как это?
– Обыкновенно. Я упал. А хлеб как-то выскочил. И добро бы с тряпицей, а оно просто… и в снег.
Маркус, казалось, и сейчас мог разреветься от обиды. Хлеб, Рождественский дух – всё это не давало ему чувствовать себя обделённым. А он лишился этого дара, и этой общности. Кусочек хлеба удерживал его рядом со всеми, делал равным.
– Ты сказал кому-нибудь? – спросил Конрад. У него в голове не укладывалось, что ни у кого в этот день не нашлось бы решения. Пекут много. Это принято.
– Нет, – буркнул Маркус, – сам дурак. А всё этот!
И он замахнулся тощей рукой на мёртвое, бесполезное тело.
– Стоять! – Конрад перехватил его руку отточенным верным движением. Мастерство! Сколько раз собирались в его тихой обители скорбящие, забывающие о скорби, вспоминающие обиды меж собою, кричащие друг на друга:
– Это всё из-за тебя! ей жить бы да жить!
Или, что ещё хуже:
– Ты что, всё забрать хочешь? И дом, и капитал, и украшения?
– А что, тебе и приблудышам твоим отдать прикажешь?
– Да у тебя же всё прогорит…
И не всегда получалось унять их Конраду:
– Вспомнили бы где стоите, да постыдились бы! Мёртвые тишину любят, им она понятнее. День слёз сегодня, день памяти!
Да доходило до драк. Приходилось выверять движения…
– Стоять! – рука мальчишки ослабла в его хватке, безвольно опустилась. И сам понимал Маркус, что не сможет ударить мёртвого – страшно.
Не за то страшно, что рука мёртвую плоть почует – это ему уже знакомо, а за то, что ответа не даст. То есть, будет Маркус тем, кто бессилье задирает, зная, что ему за это ничего не будет.
– Обида…– Конрад опустил его руку, отстранился, заговорил спокойно, словно не было на его глазах этой попытки ударить мёртвого, – обида живёт дольше сердца – так говорят в Алькале.
– Вонючий старый козёл! А вы говорите, что чтить его надо! – фыркнул Маркус и демонстративно отвернулся.
– Не перед нами ему отвечать. И потом, ты его поступок помнишь спустя время. Значит, живёт он у тебя в памяти, не уходит. Думаешь, он помнил? Или, думаешь, он злым таким всегда был?
Конрад вернулся к привычным обязанностям. В его руках уже ловко сверкала стальная рукоять щётки. Для мёртвых тел только самые жёсткие гребни и годятся.
– Нет, не был. Его зовут Роэн. Старик Роэн. Жил он… на улице Цветочников. Или нет, Часовщиков, кажется. Но неважно. Жил он, понимаешь? И мальчишкой был. И хлеб за пазухой таскал. А теперь никогда ему его не отведать. И никого не толкнуть. И не накричать. Он бы, может, и хотел ещё, но кто ж ему теперь позволит?
Расчёска посверкивала сталью, а голос был мягок и спокоен. Конрад учился говорить именно тихо – ведь со скорбящими нельзя, они слабы. Они остаются жить и помнить того, кого потеряли. И сколько бы не храбрились они, сколько бы не сжимали губ в нитку и пальцев в кулаки, серебряные тени скорби впереди них последуют.
– Оно и есть жизнь. Падение, крик, праздник, обида, утрата, всё это и есть. Мы по этой жизни и идём. Кто как умеет и кто как учится.
– Почему вы стали этим заниматься? – Маркус не отреагировал на последние слова. вместо этого он задал вопрос, который мучил его, а на деле – не только его, но и многих в Алькале.
Почему?! Почему из всех прелестей жизни этот странный Конрад выбрал работу прислужником смерти?
– Почему? – Конрад улыбнулся краешком губ, ему было невесело, но он знал, что лучше ответить. Лучше так, начистоту, пусть лучше мальчишка не поймёт, пусть сочтёт его сумасшедшим, но зато не будет додумывать за ним дурного. – Ну, во-первых, кто-то должен. Во-вторых, не так страшно умирать самому. Мы же все смертны, ты знаешь.
Да, Маркус знал. Приют научил его крепко помнить об этом. даже то, что в его стенах жила забота не могло согреть продрогших юных душ и ощущений ненужности, какой-то неправильности мироздания.
– Знаешь, – кивнул Конрад, – ну и если честно… конкуренции меньше. Люди боятся. Боятся потому что не знают, но хотят воздать последние почести, надеть чужими руками на своего близкого последние одежды. Каждый из них мог сделать бы и сам то, что делаем мы – что сложного? Омыть, переодеть, расчесать, припудрить, подрумянить. Но им проще отдать деньгами, но не касаться смерти. А ещё это хороший заработок. Люди всегда умирали. И будут умирать.