Маркус обдумывал услышанное. Многое было непонятным, даже чудным, но шутить почему-то не хотелось. Ровно как и делиться услышанным, хотя и выспрашивали у него и гости Конрада, и встречные жители Алькалы, как оно, мол…
А он и сам не знал как. Но не было ему страшно или неприятно, и это было странно. Смерть, последние одежды, последнее преображение и абсолютное отсутствие ужаса.
– Люди могут перестать болеть, но не перестанут любить, воевать и умирать, – хмыкнул Конрад, – а это значит, что всегда сколько-нибудь мертвых будет. ну что, поднимешь Роэну подбородок? Я нанесу румяна, или злишься на него?
Сказано было весело. И Маркус вдруг устыдился, почувствовал себя ребёнком, а ведь уже пора было взрослеть! Он ученик, он начал выходить в мир, и тут какие-то обиды.
Чертыхнувшись, Маркус торопливо пришёл на помощь Конраду и тот нанёс последние штрихи на навсегда застывший облик.
– Укладывай, – велел Конрад и Маркус покорился, но не пошёл прочь.
Пока Конрад собирал кисти и щётки, подбирал куски ткани для обтирки и счищал мелкие дорожки просыпанной пудры, он всё стоял и стоял у мёртвого тела.
– Что чувствуешь? – спросил Конрад, он не удивился и не упрекнул. Кажется, что даже ждал именно такой задумчивости от своего последователя.
Маркус и сам не знал. Ярость? Нет. Ярости не было. Слова Конрада о том, что этот старик был когда-то мальчишкой неприятно задели Маркуса и растопили всю его ярость. Он представил как бы и сам лёг на место Роэна. Не сейчас, нет, а когда постареет. Какую он жизнь проживёт?
Отвращение? Нет, тоже не то. отвращение – это всего лишь защита от того, что ужасает, а если нет ужаса, то не будет и отвращения.
Тоску? Да, пожалуй, её нотки можно было разобрать в своей напутанной юной душе. И ещё какое-то сожаление – что скажут завтра на панихиде об этом человеке? А вдруг ничего хорошего не будет? он был и правда скрягой. Может обидел не только Маркуса, но Маркус уже и не помнит почти обиды – она копилась, копилась, а тут вдруг как прокол случился и пошла обида в воздух – догорать и оседать духотой Алькалы.
Маркусу пришло в голову странное решение – если никто ничего не скажет о Роэне хорошего, то он это сделает. Господь простит! А вот если говорить одни гадости… он уже мёртв, он за них поплатился. А они живы. А он напудрен белой пудрой…
Да, пожалуй, он и правда скажет что-нибудь о доброте. И о том, что тот был мальчишкой – ведь это невероятно!
– Облегчение, – Маркус с трудом вспомнил нужное слово, услышанное когда-то им во время мессы. Кажется, тогда речь шла об ученике, который испугался и побежал прочь из города, боясь, что его постигнет участь его учителя. Но вдруг он встретил его, и тяжёлый камень, державший его душу совестью и трусостью, раскололся, и пришло оно – об-лег-че-ни-е.
Кажется, Конрад был доволен.
– Это хорошо, – сказал он, – я, когда впервые увидел знакомого, пусть и далеко знакомого человека тут, в своей обители, бессильного и открытого для последних одежд, для моей воли, испытал разочарование. Он казался сильным воином, был на службе короля, воевал, знаешь ли, с его врагами, а не отсиживался, и даже был награждён за службу. А потом он умер. И где были его звания? И где осталась его слава? Король, так чтивший его верность, даже не отозвался. Может не узнал. Может не вспомнил, потому что всё это оказалось ничем? Вся верность его и слава? Я разочаровался, Маркус.
– Господин…– Маркус очень боялся своего вопроса, ещё больше боялся ответа, но не спросить не мог, – а вы видели моих родителей?
– Видел, – признался Конрад, – ты помнишь тот день?
Маркус помнил и не помнил. Ему много рассказывали о панихиде, ещё больше ему снилось о ней кошмаров, в каждом из котором билась спасительная мысль: этого не было, сейчас я проснусь дома!
Но «дома» не наступало. Вернее, у него была крыша над головой, стены и еда.
– Я позаботился о них, чтобы было не так страшно. Их последние одежды пришлось очень долго приводить в приличный вид.