При прежнем количестве вдыхаемых «сонных губок», боль с каждым днем становилась все сильнее и чаще сковывала его тело.
Однажды, когда страдания Виктора уже было невозможно скрыть от родных, он попросил оставить его с ними наедине. Больше часа я обходила все закоулки деревни подальше от дома, боясь вернуться обратно. Я думала, что его мать опять возненавидит меня. За то, что я пошла на уговоры ее сына и скрыла от них правду. Страх перед атмосферой безысходности и горя, которая снова может возродиться в доме, также заставлял меня все дольше бесцельно бродить по улицам.
Когда я все же посчитала нужным вернуться, внезапно столкнулась с Любой – она возвращалась от своей тетки, живущей у черта на куличках.
Мы уже забыли, какого это – взбираться вчетвером на Лавку, удирать от разъяренного Щеголя, упрямо пробираться через все ржаное поле, бежать обратно и просто беззаботно проводить время вместе. Все это кануло в небытие чуть меньше месяца назад. Меня можно было увидеть только с Виктором и ни с кем другим. Даже со своими родными я проводила меньше времени.
Но Люба не обижалась. Никто не обижался.
Она была одной из немногих, кому я рассказала о нашей тайной помолвке с Виктором, за что она была очень рада и благодарна Богу.
Я показала ей кольцо – красота бриллианта покорила и ее. Поэтому не удивлюсь, если от Андрея она потребует того же.
Встретившись, мы перекинулись парой слов. От волнения и тревоги я не могла особо поддержать разговор. Поэтому она просто приобняла меня и напомнила, что до сих пор любит и ждет, когда мы все снова начнем собираться вместе.
Я грустно улыбнулась в ответ, понимая, что этого больше никогда не произойдет. В нашей кампании всегда будет не хватать одного человека.
Пообещав, что скоро постараюсь к ней забежать хоть на минуту, я на деревянных ногах направилась к Виктору.
Когда я уже подходила к дому, то увидела Гришу, сидевшего на скамье у ворот. Он вцепился пальцами в свои короткие волосы и, не моргая, смотрел себе под ноги. Я впервые видела, как он плакал.
Господи, если он в таком состоянии, то что сейчас с его матушкой.
Ворота были открыты на распашку.
Я приблизилась к Грише, но он не обратил на меня никакого внимания. От этого мне стало немного неловко. Нужно было как-то его успокоить, поддержать, но я совсем не знала как, ведь мы были чужими друг другу. Поэтому я не нашла ничего лучше, как просто коснуться его плеча, давая понять, он не один.
Парень глубоко вздохнул. Скапливающиеся на подбородке капли, срываясь, разбивались о землю, как часто в последнее время разбивалось мое сердце.
– Я знал, что так будет, – Гриша продолжал неотрывно смотреть вниз, будто разговаривая сам с собой. – Знал. Спустя десять лет единения с этой заразой, он не мог так просто избавиться от нее в один момент.
Значит, он обо всем догадывался, но вот матери тоже не поведал.
– Мы должны быть сильными, – я усердно пыталась подобрать правильные слова, чтобы привести Гришу в чувство. – Время еще есть.
На что парень вдруг зарыдал во весь голос, сильно напугав меня.
– Нету его, – сквозь слезы, неразборчиво ответил он. – Брата моего.
Я отскочила от него, как ошпаренная. Словно он был зверем, готовым наброситься на меня. И пыталась сообразить, кто из нас не в себе. То ли он не понимал, что несет, то ли я не могла уловить смысла его слов.
В этот момент дверь, ведущая в дом, распахнулась, и я услышала тяжелые шаги – людей было несколько.
Заглянув во двор, первым я увидела Булякова с большой сумкой, которую обычно носят врачи. Он был очень серьезен и в то же время подавлен. Развернувшись, мужчина что-то крикнул идущим позади.
Я подняла взгляд. На крыльцо вышли еще двое мужчин – соседи семьи Виктора. Они несли что-то тяжелое. Когда, наконец, Буляков отошел в сторону, открыв мне обзор, я увидела, что в руках мужчины держали носилки, на которых неподвижно лежала Лидия Михайловна. Одна ее рука свисала вниз, а другая покоилась на груди.
Мне показалось, что я попала в какой-то водоворот или ураган, который закружил меня, а после оставил в полной растерянности в неизвестной пустыне.
У меня вдруг схватило сердце от всей этой суматохи, в которой я абсолютно ничего не понимала. Что вообще происходит? Почему маму Виктора куда-то уносят? Она вообще жива?
Словно во сне, я двинулась к Игорю Александровичу, пытаясь не запнуться в своих же ногах. Время в моих глазах замедлило ход, а голоса людей доносились как свозь толщу воды.
Буляков заметил меня и направился навстречу.
Приблизившись, я вцепилась в его белую рубаху и попыталась сказать хоть что-нибудь, но рот открывался, так и не произнеся ни единого слова. Я чувствовала себя задыхающейся рыбой, выброшенной на берег.