Тело била дрожь. Меня бросало то в жар, то в холод, и я невольно застучала зубами. Трясущиеся пальцы похолодели, будто я долго держала лед.
И откуда-то изнутри пыталось вырваться что-то страшное пугающее, напоминающую бездонную пропасть.
– Виктор умер.
Слова прогремели в моей голове, лишая рассудка. Я не думала, что может быть что-то хуже того состояния, которое у меня было до этой роковой фразы.
Меня замутило так, что пришлось прикрыть глаза. Все вокруг кружилось со страшной силой – не было видно ни Булякова, ни остальных людей, даже дом потерялся из виду. Земля ушла из-под ног, и я бы упала, если бы не была подхвачена сильными руками.
Кажется, меня куда-то несли, и я слышала голос отца. Кажется, я звала своего любимого Виктора в надежде на то, что он меня успокоит, как обычно заключив в объятия.
Но, кажется, Виктор мертв.
И если это правда, то я надеюсь, что больше никогда не открою глаза.
Глава
VII
Я стояла посреди комнаты, где раньше располагался Виктор, но теперь его здесь не было. Кровать была застелена, а запах лекарств выветрился. В этом доме больше никто не жил.
Он опустел почти сразу после похорон.
Вторых.
Виктор умер от желудочно-кишечного кровотечения. Болезнь съедала его изнутри на протяжении десяти лет.
Лидия Михайловна ненадолго пережила Виктора. Врачи сказали, сердце не выдержало. Десяток лет непрерывных переживаний испили из нее все соки.
Она умерла в городской больнице, неподалеку от нашей деревни, так и не придя в себя.
Ее единственному оставшемуся сыну, Грише, незачем было оставаться в пустом доме, где все напоминало ему о семье. И он уехал.
На оставшейся мебели за полгода осел толстый слой пыли, что придавало еще большего одиночества этому дому.
Я подошла к кровати и аккуратно присела на нее. Постельное белье осталось тем же – хорошо помню этот цвет. Так и не обратив на него внимания, когда приходила к еще живому Виктору, я навсегда его запомнила в день похорон, на которые так не хотела идти.
Тогда, около полугода назад, после того, когда меня забрали в бессознательном состоянии из этого дома, я пришла в себя в той же больнице, в которой в дальнейшем скончалась Лидия Михайловна.
Несмотря на то, что успокоительное мне давали в огромных дозах, первые сутки я прорыдала навзрыд, не останавливаясь. Укрывшись одеялом с головой, я кричала от боли, что съедала меня заживо. Я желала смерти каждую секунду после пробуждения, ибо не видела смысла в жизни.
Странно вышло – я ожидала его смерти, но она все равно пришла внезапно.
На вторые сутки плакать было нечем, голос был сорван, а голова пуста, поэтому я просто лежала, уткнувшись в ужасно белый потолок.
Я даже смогла себя убедить в том, что смирилась с потерей любимого; с тем, что ничего уже не вернуть.
Это было обманчивое спокойствие, потому что, когда ко мне явился отец со словами, что нужно попрощаться с Виктором, я вновь впала в истерию. Я хотела, чтобы меня отгородили от этого, считая, что так быстрее приду в себя. А стоило мне только представить Виктора, лежащего в гробу, мой карточный домик, в котором я пыталась спрятаться от реальности, рушился.
Я молчала в ответ, но отец сказал, что сегодня его уже будут хоронить.
– Простишь ли ты себя, если не скажешь ему последних слов?
Отец был прав. Он знал меня лучше, чем я себя.
Все произошло так внезапно, что мы с Виктором не успели попрощаться. Это было самым ужасным для меня.
Поэтому, с тяжестью на сердце, в этот же день я вернулась домой. Мамы дома не было, вся деревня вообще будто опустела. Потому что почти все собрались в одном месте, куда и мне следовало прийти.
Отец сказал, что заберет меня чуть позже.
Поэтому я легла на свою кровать, и мне вдруг показалось, что я снова попала в ад. Что Виктор лежит в бреду, а мне нельзя к нему, потому что сильно истощена. Но завтра утром я обязательно вернусь к любимому. Он очнется, и всем покажется, что самое страшное позади.
А потом Виктор умрет.
От последних мыслей мне стало совсем худо, и я решил прекратить заниматься самобичеванием.
Осталась только я. Та, кого он любил, до сих пор не попрощалась с ним.
Когда прошло чуть больше часа, я услышала, как к дому подъехала повозка. Заглянул отец и сказал, что скоро отправляемся.
Собираясь одеть рабочее темное платье, я случайно наткнулась взглядом на свое любимое – голубое. В котором была одета на импровизированной помолвке. Что-то подсказывало мне надеть именно его. Поэтому я не стала долго думать.