– У твоей госпожи есть гости? – спросил его Юлий.
– Главный камергер священной ложницы прибыл после захода солнца, – ответил невольник, и, указав на светлое пятно, вырисовывающееся на темном фоне, тихо удалился.
Юлий приподнял шелковую занавеску и остановился на пороге маленькой комнаты. На софе лежала Эмилия, а у ее ног на коленях стоял главный камергер.
– Почему ты постоянно откладываешь до следующего дня? – говорил сановник дрожащим голосом. – Если ты еще будешь мучить меня, то я силой сломаю твое упорство.
Он хотел обнять актрису, но она увернулась с ловкостью змеи.
– Если бы божественный Валентиниан узнал о твоем греховном вожделении, то, несомненно, лишил бы тебя обязанности охранять свою священную ложницу. Ваши священники поучают, что тот нарушает закон галилейского Бога, который смотрит на женщину с вожделением.
– О правилах нашей веры ты можешь говорить с епископом, когда это тебе потребуется, со мной же говори языком Анакреонта, Катулла и Тибулла.
– Ваши священники называют этих поэтов развратителями общества.
В ответ на это великий камергер схватил Эмилию в объятия и старался ее поцеловать. Она, извиваясь, заслоняла рот рукой и поворачивала голову в сторону дверей, как бы искала помощи.
Юлий быстро опустил занавеску, но Эмилия уже заметила его.
– Привет вам, славные отцы! – крикнула она громко.
Камергер вскочил на ноги и бросил на сенаторов, когда они вошли в комнату, взгляд злой собаки, отогнанной от кости. Со стыда он не знал, что делать. Он кусал губы, озирался, поправлял на себе тунику. Эмилия с лицом, озаренным искренней радостью, подбежала к своим землякам. Схватив их за руки, она проговорила:
– Благодарю вас, благодарю, благодарю… Мне кажется, что вместе с вами в мой дом вошла моя семья. Скажите, чем я могу вам служить. Я привезла с собой из Рима амфоры с вином времен Диоклетиана…
Она выбежала из комнаты и, вернувшись, показала рукой на скромную обстановку.
– Если я пробуду дольше в Виенне, – говорила она, язвительно улыбаясь, – то меня Бог галилеян возьмет живой в свое царство. Я лью слезы на улицах, живу хуже любого сапожника на Субуре, питаюсь разговорами с благочестивыми людьми. Я чувствую сама, что добродетель начинает хозяйничать во мне, как у себя дома. Видите, грешные смертные уже начинают молиться мне на коленях.
И она взглянула на царедворца, который, ответив легким кивком головы на вежливые поклоны сенаторов, без приглашения развалился на единственной софе, которая находилась в комнате.
Эмилия сама пододвинула гостям кресла.
– Вы давно оставили Рим? Расскажите мне, что играют с нового года в театре? Довольны ли вы моей заместительницей? Я не думаю, чтобы эта толстая корова сумела воплотить великие образы греческой трагедии. Ливия не умеет даже ходить в котурнах.
– В этом отношении мы не можем удовлетворить твое любопытство, – ответил Юлий. – Мы выехали из Рима в первой половине ноября, а дорога нам предстояла тяжелая. Мы были на севере Аллемании, в Тотонисе, у короля Арбогаста.
Говоря это, он следил незаметно за камергером.
Придворный слушал внимательно.
– В Рим прибыл молодой воевода, какой-то Винфрид Фабриций, аллеман или франк – этих новых римлян столько набирается из разных стран, что никогда точно неизвестно, какого они происхождения, – и начал держать себя у нас точно в завоеванной стране. Мы принесли на него жалобу Арбогасту.
– И что же Арбогаст ответил вам? – спросил камергер, приподнимаясь на подушках.
– Он отвечал, что отзовет Фабриция из Рима и в скором времени возвратится в Виенну, чтобы водворить здесь порядок. Совершенно не понимаю, что такое он подразумевает под этим. Всем верноподданным его вечности известно, что в Виенне повелевает божественный Валентиниан. Неужели этот гордый варвар хочет навязать свою волю нашему государю?
Камергер подозрительно, с недоверием всматривался в лицо сенатора, но оно было так спокойно, что на нем нельзя было ничего прочитать.
– Мы дожили до странного времени, – продолжал Юлий равнодушным голосом, как будто рассказывал об обыкновенных вещах. – В восточной половине цезарства правят, собственно говоря, готы, в западной – франки. Арбогаст говорил с нами языком императора. Узнав о назначении Фабриция, он обезумел от бешенства. Он грозил всем верным слугам нашего государства, в особенности нападая на приближенных его вечности. «Этих подлых галилейских лисиц, этот презренный придворный сброд, – кричал надменный варвар, – я брошу на съедение псам. Я очищу Виенну от этих прихлебателей, рассею на все четыре стороны эту толпу дармоедов, лжецов и взяточников, я украшу все каштаны аллеи, ведущей ко дворцу императора, графами, воеводами, камергерами, ловчими…»