– Префект Виенны, которого я просил разузнать, сообщил мне, что у воеводы есть имение в Аллемании, в Южной Галлии, и какая-то уединенная вилла вблизи Ницеи, в окрестностях Цеменела, настолько затерявшаяся в горах, что даже сборщики податей о ней забыли. В Аллемании теперь свирепствует война, а в Южной Галлии, густо заселенной нашими сторонниками, Фабриций не нашел бы более безопасного уголка для такой ценной птицы. Значит, остается только эта вилла, которую ты отыщешь и нападешь на нее ночью.
– Почему непременно ночью? – спросил Галерий.
– Потому, что ночью ты легче справишься с аллеманами и слугами Фабриция. Один регулярный солдат в открытом бою осилит пятерых гладиаторов. Будь осторожен, держи свою стремительность на уезде.
– Всегда эта осторожность, – проворчал Галерий.
V
– Я не спорю, что ваш Бог – Бог добра и милосердия, но до сих пор не вижу воплощения его добрых заповедей, – говорила Фауста. – Поэтому не трудись напрасно. Твои слова сбегают по моей душе, как дождь по покатой крыше.
Она сидела на вершине высокой скалы, составляющей последнее звено горной цепи, которая отделяла Ведианцию от Лигурии. Перед ней расстилалось Средиземное море, за ней высились Альпы, над ее головой сияло голубое небо, испещренное легкими облачками.
– Я до тех пор буду стучаться в сердце твоего святейшества, – отвечал Прокопий, – пока оно не откроется для нашей истины.
– Ты забываешь, что стоишь перед весталкой, с которой говорят только тогда, когда она дозволит это.
– Если бы твое святейшество пожелало…
Фауста прервала Прокопия нетерпеливым движением руки.
Солнце зашло за гору, оставив за собой золотистую полосу. Скалы, изгибы прибрежья, стены домов, обращенных к западу, еще светились. На море, настолько голубом, что даже небесная лазурь бледнела перед ним, белели клочки пены, издали похожие на чаек, которые целыми стаями носились над волнами.
У ног Фаусты лежали свитки пергаментов. Она подняла один из них, развернула его и начала просматривать.
– Если бы правила, находящиеся в этих книгах, стали когда-нибудь законом живых, прочувствованным и исполняемым без принуждения, то на земле воцарилось бы Царство Божие. Но люди – это совокупность страстей, которые сдерживаются только страхом наказания на земле или после смерти.
– Исповедующие истинную веру стараются достичь высокого примера, указанного Господом нашим Иисусом Христом, – сказал Прокопий. – «Не заботьтесь для души вашей, что нам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться, ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам».
Фауста, опустив голову на руки, глядела в пространство, вслушиваясь в шум моря, которое неустанно стремилось с юга на север, как будто хотело разорвать скалистые оковы и разлиться вокруг.
Но оно не разлилось бы далеко, ему преграждали путь альпийские исполины. Если бы даже море и одолело первую низшую гряду, поросшую дубами и елями, то его остановила бы вторая, настолько высокая, что на ее нагих вершинах, убеленных вечным снегом, не мог расти даже вереск.
На западе уже погасла золотая полоса. Вечерний сумрак поглотил все краски дня. Голубые волны приняли цвет стали; зелень деревьев потемнела.
Не первый уже раз грустные мысли Фаусты с этого места устремлялись к югу. Она приходила сюда со скрытой надеждой, что кто-нибудь увидит и освободит ее.
Внизу, вдоль берега моря, извивалась дорога, соединяющая Италию с западными провинциями цезарства. По этой дороге мчались в Виенну курьеры Флавиана, тянулись римские купцы, из которых каждый, если бы только узнал, что почти касается тюрьмы оплакиваемой в Риме весталки, сейчас бы обратился к властям за помощью, чтобы вырвать ее из рук тюремщиков.
– Я не хочу признать милосердия вашего Бога. Я его почитаю, женскую душу не может не тронуть милосердие его учения, но любить его я не могу. Завтра запри свои книги в сундук. Я не буду больше слушать тебя.
Потом она сказала Теодориху:
– Проводи меня, страж моей темницы.
Старый аллеман зажег факел и пошел вперед.
Скала соединялась с предгорьем, западный отрог которого постепенно спускался в широкую равнину.
Теодорих останавливался там, где вода размыла землю или нагромоздила камни, и светил Фаусте, заботливо следя за каждым ее шагом.
За каменной стеной природной крепости, среди померанцевой рощи, стояла вилла Фабриция. Перед ее портиком горел костер, около которого сидели аллеманы охранной стражи воеводы Италии.
– Погасить немедленно огонь! Собак запереть, наблюдать за малейшим шумом! – крикнул Теодорих.
Он вошел с Фаустой в виллу, миновал боковые коридоры и остановился только на крытом дворе.