– Кажется, это карета консула Симмаха? – спросил он привратника.
– Так точно, святейший отец, – отвечал привратник. – Славный Квинт Аврелий Симмах прибыл час тому назад.
– Прикажи подавать обед, – сказал Амвросий глашатаю.
В приемной зале его ждал Симмах. Они поздоровались очень сердечно. Когда-то они воспитывались вместе, были ровесниками и родственниками.
– Я привез тебе привет всей нашей семьи и Флавиана, с которым мы породнились две недели тому назад, – начал консул.
– Мне говорили, что ты соединил пожизненными узами свою Галлу с молодым Флавианом, – отвечал Амвросий, – и удивлялся, отчего вы не пригласили меня на семейное торжество.
– Мы опасались отказа.
– Мой Бог не враг семейной любви. Ты знал, Квинт, что я всегда любил Галлу.
– И она часто вспоминает дядю Амвросия.
– Я хотел бы когда-нибудь посмотреть на нее, а пока передай ей мое благословение.
Глашатай доложил, что обед подан.
– Я не смею просить тебя к моему убогому столу, – сказал Амвросий, – хотя знаю, что и ты ешь только для того, чтобы утолить голод.
И, обернувшись к глашатаю, он прибавил:
– Пусть повар вспомнит старое, доброе время.
Но консул удержал слугу.
– Если дело идет обо мне, – сказал он, – то пусть повар не вспоминает тех старых, добрых времен.
– Моего обеда не стал бы есть последний из твоих невольников, Квинт, – с улыбкой заметил Амвросий. – Я становлюсь все менее и менее требовательным.
– Что поддерживает твою деятельную жизнь, того будет достаточно и для меня, – ответил Симмах.
– Воля гостя – приказ для хозяина.
Епископ взял консула под руку и повел его в столовую. Здесь не было мягких соф, обложенных красными подушками. По обеим сторонам длинного стола стояли обыкновенные стулья. Одна большая лампа, подвешенная к потолку на бронзовых цепочках, освещала длинную сумрачную залу.
Весь обед могущественного христианского епископа состоял из рыбы, хлеба, овощей и стакана молодого вина. И один только вольноотпущенник служил патрицию, которого прежде окружал целый легион невольников.
Консул нисколько не удивился этому добровольному убожеству – во второй половине четвертого столетия это не представляло редкого явления. И язычники также подражали христианским аскетам.
Юлиан Отступник начал свое царствование с того, что разогнал царедворцев, и все главари староримского странничества времен Феодосия жили тоже скромно, и часто даже их противники не могли отказать им в уважении.
Симмах, богатейший человек Италии, без отвращения пил терпкое вино и ел ячменный хлеб.
Когда по знаку епископа вольноотпущенник удалился, хозяин и гость остались одни.
– Я догадываюсь, что тебя привело ко мне важное дело, – начал Амвросий после краткой молитвы. – Твои многочисленные занятия не оставляют тебе времени для посещения родственников. Ведь не для того же, чтобы убедиться собственными глазами, здоров ли я, ты приехал в Медиолан?
Он прислонился к спинке кресла и устремил в лицо Симмаха свой взор – умел читать в душах людей.
Симмах отвечал не сразу. Он подумал, катая между пальцами крошки хлеба, прежде чем сказал мягким голосом:
– Я хотел бы поговорить с тобой как родственник с родственником. Наши няньки и матери убаюкивали нас одними песнями, одни и те же духи-покровители, Амвросий, оберегали нашу молодость.
Епископ молчал, не спуская глаз с лица консула.
– Я хотел бы говорить с тобой как римлянин с римлянином, как гражданин с гражданином, которого касается положение родины. Не затем, чтобы услышать ответ христианского священника, приехал я в Медиолан. Хочешь ли ты говорить со мной как светский человек со светским?
Амвросий наклонил голову в знак согласия.
– Я слушаю, – отвечал он.
– И ты не будешь гневаться на меня, если с моего языка сорвется какое-нибудь опрометчивое слово? Я не всегда знаю и чувствую, что может оскорбить твою веру.
– Я твой родственник, Симмах, и христианин. Родственник любит тебя, а христианин будет снисходителен к иноверцу.
Консул снова задумался. Он, видимо, отыскивал аргументы, которые помогли бы ему убедить епископа. Вдруг он тряхнул головой, как бы утомленный бесплодной работой, и спросил прямо:
– Зачем ты нас преследуешь, Амвросий?
– Кого? – спокойным голосом спросил епископ.
– Нас, своих родных и друзей, нас, воспитанных той же матерью, какой воспитан и ты, нас, римлян, поклоняющихся народным богам, – говорил консул, нагибаясь через стол к епископу.