Послушница с напряженным вниманием следила за словами Фаусты, приникнув к ее коленям. Слезы высохли на ее щеках. Только ее губы болезненно подергивались, подбородок дрожал, как у не успокоившегося еще ребенка.
– Мудры твои слова, – заговорила она утомленным голосом, – но они холодны и безжалостны, как старческий разум. Не каждому дано властвовать над стремлениями молодости с силой зрелого мужа. Боги мое тело изваяли не из камня.
На дворе завыл ветер, осыпая храм тучами листьев. В отворенную дверь ворвался холодный ветер и раздул священный огонь. Красный свет озарил мраморный лик Весты, до того времени погруженный в темноту.
Послушница прижала руки к груди, как бы защищаясь от грозящего ей удара.
– Как она смотрит!.. – шептала она с ужасом. – Человеческое отчаяние не найдет снисхождения у нее… О Фауста, Фауста, как страшно в этой позолоченной клетке!..
– Со временем ты привыкнешь к тишине нашей обители, – мягко ответила Фауста.
– Живой человек не привыкает к тишине гроба, – противилась девочка.
– Легион девиц угасал в этом гробе, безропотно слагая свое счастье у подножия священного огня.
– Жертву наших предшественниц облегчала вера, а у нас… – Она не окончила, потому что рука жрицы закрыла ей рот.
– Молчи, несчастная! – прервала ее Фауста. – Моя снисходительность не допускает богохульства.
Глубокая морщина легла у нее на лице над орлиным носом. Звучный голос жрицы стал сухим и жестким:
– Ты будешь три дня отказываться от пищи и мягкой постели. В слезах и молитве ты будешь умолять богиню простить тебе святотатственные мысли. Иди в свою комнату.
Послушница с ужасом глядела на нее.
– Ты меня не выдашь, – умоляла она, опускаясь к ногам Фаусты. – Ты меня не отдашь в руки верховного жреца. Я знаю… Меня бы унесли на Позорное Поле и засыпали, живую, землей… Никто надо мной не сжалится, никто, никто…
И из ее груди вырвалось такое громкое рыдание, что огласило весь храм.
– Прости, божественная. Это не я поносила священный огонь нашего народа… Что-то рвется во мне, бунтует, сопротивляется… Не моя это вина, не моя… Меня обуяли злые демоны…
Суровое выражение лица Фаусты мало-помалу смягчилось, уступая место сочувствию, и голос ее снова зазвучал мягко, когда она сказала:
– Богиня требует не смерти твоей, а верной службы. Встань и иди без боязни. Верховный жрец никогда не узнает о твоей ошибке.
Послушница поднялась с колен и, преклонив голову перед священным огнем, удалилась, шатаясь. Но, не дойдя до порога, она неожиданно обернулась.
– Скажи мне, Фауста, – спросила она, – разве и тебя мучили когда-нибудь нечестивые искушения? Скажи, неужели и ты должна была бороться со злыми демонами – и я легче перенесу мое отчаяние.
– Даже боги не свободны от искушения, – уклончиво отвечала Фауста.
Оставшись одна, она бросила несколько лавровых веток на алтарь, закуталась в плащ и устремила взор на священный огонь.
Уже семнадцатый год она служила символу гения римского народа.
Ей не было еще шести лет, когда ее дядя, Никомах Флавиан, запер ее в атриуме Весты.
«Терзали ли ее когда-нибудь нечестивые искушения?» – спрашивал этот несчастный ребенок.
По губам Фаусты пробежала болезненная улыбка.
Ведь и в ее жилах текла горячая итальянская кровь, такая горячая и страстная, что ей не раз казалось, что она задушит ее своим пылом. И для нее светило солнце, и для нее цвела весна, пели соловьи, наводили чары лунные ночи, ее воображение дразнили элегии, лирические песни, танцы и театр, жизнь и искусство, – и она видела людское счастье.
Бывало, утомленная долгим бдением в храме, она смыкала ресницы, чтобы дать отдохнуть глазам, а предательница фантазия тотчас же обвивала ее воздушной сетью девичьих грез. Перед глазами проходили статные юноши с отвагой на орлином лице, с победными лаврами на голове. Они все шли, а кто проходил мимо, тот складывал у ее ног свои лавры и протягивал руки, как бы о чем-то умолял.