– Смерть Феодосия не сняла бы с нас ненависти ряда дней. Валентиниан не всегда будет послушным орудием твоей воли.
Арбогаст пренебрежительно улыбнулся.
– Пока я жив, с этой стороны вам не грозит никакой опасности, – ответил он. – Вы не были бы мужами, если бы боялись безусого юноши.
– Этот безусый юноша после каждого захода солнца становится старше на один день, а годы слагаются из ряда дней.
– Власть над западными провинциями я получил из рук Феодосия, и он только один может отменить мои распоряжения, чего не сделает, потому что хорошо знает, что в ту минуту, когда я откажусь от поста главного вождя, варвары разорвут на клочья Галлию, Испанию и Британию. Что стал бы делать Валентиниан без меня! Этот ребенок умеет только молиться и каяться в несодеянных грехах, потому что галилеяне придумывают себе какие-то грехи, которых и сами не знают.
– В жилах этого ребенка течет бешеная кровь его отца, известного насильника и убийцы. Винфрид Фабриций рассказывал в Риме, что Валентиниану уже надоела твоя опека.
Арбогаст посмотрел с удивлением на Юлия.
– Кого ты назвал? – спросил он.
– Я говорю об одном из твоих подчиненных – о Винфриде Фабриции.
– Фабриция я назначил в октябре командовать легионами Средней Испании.
– А в ноябре Валентиниан к нам прислал его как воеводу Италии.
– Этого быть не может! – с бешенством вскричал Арбогаст.
– Однако я говорю правду, – отвечал спокойно Юлий.
За столом повисло молчание.
Сенаторы с затаенным дыханием глядели на короля, который припал к кубку и жадно пил огненный напиток. Пил он долго, а когда подал невольнику кубок, то изменился до неузнаваемости.
Выражение его лица, до того времени мягкое, приязненное, сделалось суровым, поперечная складка на лбу стала еще глубже, нижняя губа гордо выдалась вперед.
Он бросил на Юлия взгляд, такой же холодный, как блеск кинжала, и сказал:
– Если ты хочешь ложью снискать мою помощь вашему делу, то возвращайся сейчас же туда, откуда пришел, пока я не забыл обязанности хозяина. Я ненавижу лукавство.
Но эта угроза не испугала Юлия.
– Только глупец рискнул бы расставлять сети лжи могущественному королю, которому служат легионы верных слуг, – ответил тот. – Если ты подозреваешь меня в обмане, то пошли в Рим курьера, и ты убедишься, что Фабриций с ноября числится не только воеводой Италии, но и уполномоченным императора и облечен неограниченной властью.
– Какого императора? – вскричал Арбогаст.
– Нашего божественного и вечного государя Валентиниана, – отвечал Юлий с язвительной улыбкой.
– Только моя воля имеет власть в западных префектурах…
– Валентиниан смотрит на это иначе.
И снова наступила тишина. Сенаторы обменивались взглядами, король дрожащей рукой поглаживал бороду, глядя куда-то в пространство.
Если Юлий говорил правду, то ему было нанесено смертельное оскорбление. Только он один, главный вождь, был высшим судьей и распорядителем вооруженной силы западной части государства. Никто не имел права распоряжаться его солдатами. На это никогда не покушался даже сам Феодосий, доверяя его долголетней опытности и испытанной верности. До сих пор он не проиграл ни одной битвы и ни разу не посягал на императорскую корону, хотя войско ему неоднократно ее предлагало. Он служил Римскому государству для славы и ради дружбы к Феодосию.
А теперь, когда его многотрудная жизнь уже приближалась к концу, явился какой-то молокосос, воспитанный попами, безусый мальчишка, который никогда не видел бранного поля, и неумелой рукой разрывал нити его планов.
Оскорбленное самолюбие царя и вождя охватывало душу Арбогаста пожирающим пламенем.
А в этот зловещий огонь слова Юлия падали, как капли масла.
– Насколько я могу заключить из того, что слышал во дворце, – говорил сенатор медленно, процеживая слово за словом, – Валентиниан намеревается совершенно отстранить тебя от власти. Пользуясь твоим долгим отсутствием, он сам взял кормило правления в свои неумелые руки. Засыпанный снегами Аллемании, отрезанный от всего света, ты не знаешь, что делается в Виенне. Валентиниан, по-видимому, стягивает к своей столице все легионы Галлии, чтобы силой сломить твой справедливый гнев в случае, если ты не захочешь подчиниться его приказаниям. После окончания войны тебе грозит неожиданность, которую не заслужил твой военный гений. Слава полководцев всегда возбуждала зависть императоров.