Голос его клокотал в горле, как кипящая вода.
– Сказал ли ты это в Виенне, Арбитр?
– Я сделал то, что ты приказал, король.
– Сделал? А граф, несмотря на это, не выслал легионов?
– Он отвечал, что принес присягу императору.
– Императору?..
Голос Арбогаста делался все тише. Только на его лбу выступили толстые синие жилы и в глазах засветился зловещий огонь.
– И ты, Арбитр, любимейший мой трибун, ты, вскормленное мною дитя, не воткнул этому негодяю меч в горло? Ты не отправился на зимнюю стоянку и не привел сам мое верное войско? Изменник!
Он схватил кубок и швырнул его в трибуна. Стекло разбилось о латы, а вино залило побледневшее лицо Арбитра.
Из его горла вырвался хриплый крик смертельно раненного хищного зверя, правая рука схватилась за рукоять меча. Но прежде, нежели он успел вынуть оружие, Арбогаст так сильно ударил его кулаком в грудь, что он зашатался и склонился, как подрезанный колос.
– Собака! – гремел король, вырывая у него из-за пояса меч. – Ты осмелился поднять на своего вождя святотатственную руку?
Юлий и Констанций, которые до сего времени безучастно смотрели на эту сцену, вскочили с кресел.
– Ты запятнаешь свою совесть невинной кровью! – крикнул Юлий.
Арбогаст опустил поднятый уже меч и посмотрел на сенаторов бессознательным взглядом.
– Этот мужественный трибун не виноват, – сказал Юлий. – Не он заслужил твой справедливый гнев.
– Не виноват… не он… – шептал Арбогаст, как человек, пробуждающийся от сна. Он глядел то на сенаторов, то на Арбитра, который стоял у стены, недвижимый, как столб. Бледность смерти покрывала лицо молодого воина, непримиримая ненависть светилась в его глазах.
Арбогаст тяжело вздохнул.
– Благодарю тебя, Юлий, – проговорил он усталым голосом, – ты вовремя удержал руку старика, который запятнал бы свои седины невинной кровью. Этим благородным поступком ты еще более скрепил узы, которые связывают нас.
И, обратившись к Арбитру, он сам прицепил меч к его поясу и сказал:
– Прости старому вождю гнев его.
После короткого раздумья он прибавил:
– Евгений говорил мне, что ты не решаешься просить меня о воеводстве Галлии. Завтра я подпишу тебе это назначение.
Арбитр не благодарил за повышение, взгляд его оставался таким же сумрачным. Он смахнул с плаща осколки стекла и удалился, окинув Арбогаста взором, полным ненависти. Он не простил старому вождю.
Король, оставшись с сенаторами, сказал Юлию:
– Я извещу Флавиана и Симмаха, что ты превосходно исполнил свое поручение. Лучшего ходатая за свое дело они не могли прислать ко мне. Я буду стараться отвратить от вас гнев Феодосия и сделаю все, что в моих силах, чтобы смягчить суровость прошлогодних эдиктов. Но я могу служить вам только как посредник. Если Феодосий не захочет склониться на мои просьбы, то справляйтесь сами, как знаете. Неразумность Валентиниана не заставит меня порвать союз с Феодосием. А теперь отдохните, вы заслужили себе сон под надежным кровом.
Он жестом отдал невольникам какое-то приказание и удалился неверными шагами.
– Мы не потеряли сегодняшнего дня, – сказал Констанций.
– Этого Арбитра нам послали духи – покровители Рима, – ответил Юлий. – Его неудавшееся посольство подвинуло наше дело дальше, чем бы это могли сделать самые красноречивые слова. Остальное довершит надменность Валентиниана, которую нужно раздуть во всепожирающий огонь. Для этого мы тотчас же отправимся в Виенну, чтобы Феодосий или Амвросий не опередили нас. Арбогасту мы можем оставить его оскорбленную гордость. Она днем и ночью будет точить его сердце, сверлить его мозг, пока не уничтожит и не порвет все связи, соединяющие его с христианским правительством Я хорошо знаю его. То, что он называет своим правом, он не позволит отнять у себя, хотя бы ему пришлось погибнуть под развалинами здания, выстроенного им самим.
Оскорбленная гордость уже начала грызть сердце Арбогаста и сверлить его мозг. Покинув своих гостей, он приказал подать свой золотой шлем, меч, длинный соболий плащ и вышел из дому.
Он делал это ежедневно. Стража, расставленная на стенах, знала, что старый король до тех пор не ляжет спать, пока сам не удостоверится в их бдительности. Когда Арбогаст показался перед домом, стража встретила его приветствием.
– Честь тебе, отец войска! – раздалось в ночной тишине.
Отец войска обыкновенно останавливался, дарил ласковым словом более усердных солдат, осматривал оружие, спрашивал о здоровье. Сегодня же он молча прошел мимо своей охранной стражи и подвигался вперед не обычным своим быстрым и твердым шагом, а согнувшись, точно сразу постарел на много лет.